Виктория Ман – Гор (страница 22)
— Ты что такое несешь, гаденыш?
— А чего я несу? Сам вызнать пытаешься.
— Как врежу тебе. Сразу личико будет…
— Ты уж изволь, определись, кто тебе мил — я или экономка? — оскабливается ребёнок, хоть страх выступает меж лопаток испариной, и резче шаркает метла. — А то я не могу понять.
— Вот же ж…
— Да брось ты с ним пререкаться. У него язык поострее твоего будет.
— А побьешь, так экономка потом выпорет.
— И кухарка некормленым оставит.
— Пусть всё равно докажет!
— Что вам доказать? Вы хоть знаете, что у женщин там?
Служки переглядываются, нервно хрюкнув. Прокашливаются, а щеки пылают пуще любого заката, и пальцы стыдливо теребят края рубах.
— Пещера у них, — мямлит, наконец, один из мальчишек.
Ребёнок живо подтверждает:
— Пещера. Где стручок обычно.
Служки кивают, бахвалисто переглядываясь меж собой.
— Только вот у меня вообще ничего нет.
— Это как?
— Евнух я. Знаете, что это такое?
— Нет.
— Это значит, что стручок мне отрезали.
Вздох ужаса и восхищения.
— Зачем же?
— Да знать бы, может жрать нечего было, а может обряд какой затевал, — сетует ребёнок, довольный эффектом опирается на метлу, понижает голос. — Однажды мама отправила меня в лавку за травами от кашля. Вечер был, пасмурно и темень, хоть глаз выколи. И схватил меня проходимец один. Уродливый, вонючий, жуть! К себе притащил, а там связал. Да крепко так, аж до крови. В зубы деревяшку затолкал, чтобы криков слышно не было, — служки застыли, вытянув шеи, выпучив глаза. — Потом спустил с меня штаны, нож на огне раскалил добела. Я вырывался, вопил, что есть мочи. Вдруг кто услышит, спасет. А он давай резать. Больно было так, что даже не сказать. И запах гари.
— Фу!
— Страх какой!
— Да глупости! Небылицы сочиняешь!
— Тогда смотри, — решительно откидывает метлу ребёнок. Быстрым движением распустив пояс, оттягивает край великих ему штанов, позволяя заглянуть.
— Иссу милостивый!
— И правда ничего.
— А как же ты мочишься-то?
— Сидя приходится, — завязывает пояс ребёнок. — А теперь отстаньте. Экономка мне уши надерет, если двор как следует не вымету.
— Юный господин!
Поклон сгибает спины. Буквально на пару секунд, прежде чем служки бросаются врассыпную, вдруг вспомнив, сколько же у них хлопот. А княжич останавливается рядом с ребенком. Смотрит в до невозможности довольное лицо и вдруг интересуется вкрадчиво:
— Ты правда евнух? — заставляя ребёнка рассмеяться. Зелень в обрамлении ресниц сияет и переливается, покоряя. Лукавый лепесток губ.
— Юный господин, вам тоже показать?
Столь красиво розовый ложится на белый, столь невинно. Ребёнок не находит сил сопротивляться, а мальчик прикрывает рот рукавом. Глядит странным взглядом, глухо бормоча совсем не по-господски:
— Нет конечно.
Шаркает метла по каменным плитам, поднимая облачка пыли. Гребни крыш — хребты мертвых Иль’Грандов. А детский голос окрашивает небо в янтарь и виноградное вино под сенью льдисто-серых глаз:
— Персик и слива
безмолвно цветут.
Пышно цветенье -
к исходу близка весна.
Белая дымка –
следы замела она,
И не узнать,
кто жил некогда тут.[2]
[1] За основу взята древнеегипетская игра «Сенет». Правила несколько изменены.
[2] Стихотворение Фумитоки Сугавары, «Собрание китайских и японских песен роэй»
Осенних сто ночей
— Сколько даров прислали в этом году!
— Вы видели свитки? А платья? Украшения? Глаз не оторвать!
Суета царит с раненого утра. Снуют слуги, не присядут. Готовится поместье принимать гостей, угощать щедро, развлекать изысканно, а после шумно и задорно, когда алкоголь разгорячит кровь, а тосты будут взлетать точно стая птиц.
— Госпожа, ваше решение опрометчиво, — предостерегает старая экономка.
Отрывается княгиня от перебирания содержимого шкатулки. Вопрошает с ноткой раздражения:
— Отчего же?
— Юный господин ещё не вступил в возраст. Ему не дозволено покидать поместье без ведома господина и представать пред народом.
Служанки настороженно прислушиваются, готовя одеяния. Пионы соперничают с высокомерными фазанами, камелия опадает на снег срубленными головами,[1] несутся златогривые грифоны по крутым склонам гор.
— Господин будет в гневе.
— Напротив, — грубо возражает княгиня. Грани биксбита на ладони. Прежние серьги ложатся на столик, их место занимает императорский подарок. — Народ должен знать, что господин с ними, пусть он и за сотни лиг от родного дома, самоотверженно сражается под знаменами правителя, — зеркало ловит неприязнь синих глаз, старая экономка покорно опускает взор. — Продолжайте приготовления. Мой сын будет сопровождать Иссу и замещать своего отца.
Она выгибается столь грациозно, царственно, томно. Лоза, беззастенчиво отдавшаяся ветру. Струятся жемчужные нити — русалочьи слезы. Совершенен танец княгини, открывающий торжество при храме. Поводит женщина кленовой ветвью, чьи листья отливаются бронзой, как и её косы. Круг. Первый, второй, третий. Раз за разом ветвь стремится от земли к звездам, символизируя рост Мирового Древа.