Виктория Ман – Гор (страница 19)
— Юный господин, — приглушен детский голос. Серебро глаз дрожит в немой мольбе извечного страха за ледяной броней. — Вам дурное что-то приснилось?
Вздрагивает княжич. Опасение нахмурившихся бровей.
— Мне, когда плохое снится, тоже трудно начать говорить, — признается ребёнок доверительно, щурится лукаво. Тепло в груди мальчика разгорается. Течет по венам, согревая. — Мама говорила, что это точно застрять в паутине. Но я знаю, как вам помочь. Прошу, пойдемте!
Булькает вода в ведре, выплескивается через край. Скинуты сандалии, перепрыгнут порог. Встречает ребёнка ворчанием кухарка, а тот носится по кухне.
— Тётушка, рисовая булочка вчера оставалась…
— Там смотри, — взмах полной руки. — Я тебе на утро припасла. Ох, юный господин, — удивленно крякает кухарка, выглянув за дверь. Кланяется. — Простите, не приметила вас совсем, слепая дура. Чего изволите?
Но не успевает ответить княжич, потому что ребёнок, протиснувшись мимо кухарки, выскакивает на веранду. Улыбается добродушно, расправив плечи, расставив широко ноги.
— Вот, отведайте, юный господин, — протягивает на блюдце булочку. Круглую, белую, как огромная жемчужина. — И сразу хорошо вам станет. Обещаю!
— А ну цыц! — в ужасе вскрикивает кухарка. Норовит ухватить ребёнка за ворот, сбивчиво тараторя. — Простите его, юный господин, молю вас. Простите неразумного, — округляет глаза ребёнок точно нашкодивший кот. — Вчерашнюю булку подавать. Совсем ум потерял?
Только мальчишечьи пальцы уже взяли угощение. Неловкое:
— Спасибо, — повисает паузой.
Замирает кухарка, прерывисто дыша. Впилась в ткань на детской спине, привлекла к себе, спасая от кары. Княжич же успокаивающе улыбается уголками губ, прежде чем разделить булочку пополам. Сладкая начинка бобовой пасты. Сияет белизна волос, обрамляя посветлевший лик нимбом, протянута рука.
— Держи, — соприкасаются пальцы детей, отдавая половинку, принимая её. На краткое мгновенье делая таящееся за ней общим. — Это ведь твоя трапеза…
— Старший брат?
— Иди, — бросает фаворит своему спутнику, а взгляд провожает удаляющегося быстрым шагом княжича. Подозрение во мгле очей. — Я подойду позже.
Он действует по наитию. Стелется поступь, выискивая охотничьим псом. Больно умиротворенным было выражение мальчишечьего лица, больно до неправильного одухотворенным в своей скрытой радости. Сад по левую руку изнывает в щебете и стрекоте, особенно громких после ночной колыбели.
Ребёнок в форме служки пристроился на высоком пороге кухни. Угловатый, босоногий, кудрявый. Перетирает в глубокой ступе вымоченный в воде клейкий рис, мурча под нос веселый мотив, но, только заслышав шаги, замолкает. Поднимает на уставившегося на него молодого мужчину взгляд. Вороненок, приметивший в зарослях змею.
А змея воистину прекрасна. Тонкокостная, хорошо сложенная, обольстительно-гибкая, с чувственными губами, выразительными чертами и сусальными потоками кос. Порхающие движения покачиваются. Не весят ничего, но то иллюзия, ведь запросто способна свернуть в мгновенье ока шею змея.
Бездонные омуты очей окидывают от макушки до пят взглядом самодовольным, цепким. Сдирая кожу лоскуток за лоскутком, пробираясь внутрь.
— Приветствую вас, господин, — почтительно кланяется ребёнок, поднявшись. — Вы чего-то желаете? — нарочито глуповата улыбка.
Предвосхищает агат момент, когда детское лицо исказит тревога, когда страх запустит когти в щуплое тельце. Опирается вальяжно на столп фаворит.
— Поведай-ка, зачем княжеский сын сюда захаживал? — столь обманчив тон, столь будничен. Яд в сливовом вине. Златые косы мягче шелка, пахнут цитрусом масел. Звезда хрустальной сережки в левом ухе, но ведь не положены Стражам украшения.
— Вы про юного господина?
— Про него. Ты с ним говорил?
— Конечно, господин, — глуповатая улыбка становится ещё глупей, в зеленых глазах простодушие, от которого хочется скрипнуть зубами, злорадно рассмеяться. Но смех застревает в груди фаворита, потому что ребёнок пожимает плечами. — Как же юный господин может отдать приказ, если говорить со мной не станет.
Обнажаются ровные зубы. Длинные пальцы оглаживают эфес меча.
— И что же он тебе приказал?
— Юный господин изволил распорядиться, чтобы утреннюю трапезу ему подали в покои.
— И только?
— Да, господин.
Отстраняется от столпа фаворит. Поставив левую ногу на веранду, наклоняется к ребёнку. Глядит ласково, и ласка эта подобна ножу, что ведет по венам. Не пронзая, но готовясь в любой миг вспороть на потеху.
— Врешь?
— Что вы, господин! — взвивается ребёнок, не отстранившись. Заламывает брови в деланной обиде. — Мне экономка говорила, буду врать, меня накажут. Особенно о господах.
— Неужели?
— Да, господин. А я не хочу беды на свою голову.
Не моргает Сун. Ладонь его замирает у детского лица. Ребёнок с трудом удерживается, чтобы не посмотреть на неё, не съежиться, а ладонь ложится ему на голову, треплет грубо, сминая в пятерне на долгие секунды кудрявые волосы, будто примеряясь, как бы ухватить поудобней да побольней. Чтобы клоки разом вырывались, чтобы нельзя было убежать.
— Это правильно, — ластится низкое урчание.
— А вы, господин? — спрашивает ребёнок. Поддается вперед, заглядывая прямо в агатовые очи, да так, словно желает любоваться ими вечность, словно нет ничего способного сравниться с ними в красоте. — Вы тоже желаете распорядиться? О трапезе.
Что за нелепость. Удавить его, а он и не поймет. Скука. Не хватает страха, не хватает пищи голоду агата, а в уме прикидывает фаворит, может ли княжич заинтересоваться подобной простотой. Неужто способен этот жалкий отпрыск Бога пасть настолько низко, что свяжется со служкой.
Усмешка неверия сминает черты. Соскальзывает ладонь. Вытирает её о собственный рукав фаворит, скривившись, но оттого не став дурней собой.
— Ты хоть знаешь, кто я?
— Из господской семьи?
Грудной смешок, выраженные клыки.
— Почему ты так решил?
— Ну, вы, — ребёнок задумчиво перебирает. — Вы такой… такой, какими господа обычно бывают, — мужчина непроизвольно проводит по своим золотым косам, принимая лесть. Изгиб страстных губ и превосходство.
— И какие же они бывают? Поведай-ка мне.
— Видные, холенные, не чета простым людям.
— Не чета, — соглашается фаворит.
Ребёнок теряется буквально на миг, прежде чем взять себя в руки.
— Простите, господин. Я здесь совсем недолго и кухни не покидаю, а потому только слышал, что они великие воины и не знают себе равных в бою.
Щурится фаворит, щелкнув суставами пальцев.
— Славный мальчик, — выдыхает бесцветно, утомившись, прежде чем вспыхнуть кратко в оскале. — Стражи — тени своих господ, а порой и зеркала. Запомни это, — не смеет шелохнуться ребёнок, иссякает смелость, но змея утратила уже всякий интерес. Бросает напоследок с притворной заботой. — А с сыном князя будь обходителен. Однажды служанка его отвлекла, так он ей лицо располосовал. Глядишь, и тебе располосует.
— Отчего смурной? Случилось что? — пыхтит кухарка, спускаясь по ступеням. Корзина с овощами прижата к животу.
— Ничего, тётушка, — отзывается ребёнок. В волосах ощущение чужих пальцев, внутри — сумбур. — Душно и только.
Ушел Сун. А рубаха на детской спине мокрая насквозь, и сердце заходится так, что закладывает уши, да в ногах поселилась слабость — не подняться. Ведь всё разбито вдребезги в черных глазах фаворита, перемалывает жертв жерновами.
— Тётушка, а не знаете, кто таков будет господин с золотыми косами?
— Господин? В черное ряженный?
Кивает молчаливо ребёнок. На лице кухарки неподдельная тревога.
— Ты где его увидал?
— Служанки говорили… я случайно услышал, — противно от собственной лжи. Не желает ребёнок пугать кухарку сильней, но та всё равно ахает.
— Ты сплетни всякие не собирай, — кудахчет сердито, вывалив овощи из корзины столь порывисто, словно намеревалась разбить их об пол. — А Суна берегись. Он старший Страж, любимец господинов. Про него лучше вообще не заикайся от греха подальше.
— Хорошо, тётушка, вы только не серчайте.
— Не серчаю, — она сразу смягчается.
— Тётушка?