Виктория Мальцева – Вечность после... (страница 62)
- Прости меня! Пожалуйста, прости! – прошу её.
Я не знаю сам, за что конкретно прошу прощения, но ясно одно –центральная фигура во всей трагедии – Дамиен Блэйд. Не стоит теперь удивляться, что Ева так много болеет. Не стоит. Она пережила то, чего я не смог бы.
Наконец, понимаю: вот она, самая большая трещина в её душе - у меня есть ребёнок, а у неё - нет. Детали встают на свои места в моём грандиозном трёхмерном ребусе: я вижу детскую и Дариуса в Евиных руках, и то, как она теперь его любит, лишь подтверждает факт, который я всегда знал – её расползающийся от боли рассудок искал способы зацепиться, найти на жизненном склоне выступ и опереться на него. Ева в первую очередь женщина, она жаждала взять в руки своё нерождённое дитя и пришла в мой дом, чтобы увидеть и подержать моего. Она неосознанно хотела быть матерью моему сыну… Сыну, рождённому для меня её соперницей.
Я мужчина и не имею права показывать слабость, но скрыть боль уже невозможно. С трудом отлепляю руку от Евиной спины, тщательно тру ею своё лицо. Набираю в грудь воздуха, насильно улыбаюсь, заглядывая в её заплаканные глаза, и говорю то, что должен, обязан сказать:
- Ева, у нас будут с тобой свои дети. И даже не один, если только ты захочешь.
- Я не из тех, кто пригоден на роль усыновителя, - морщится.
- А я не это тебе предлагаю.
- Что же?
- Ева, нам повезло - мы живём в век техник и технологий. У нас есть твои клетки, мы можем добыть мои, - подмигиваю, - а дальше - дело специалистов. И суррогатной матери.
Теперь я серьёзен, потому что говорю не просто о важных вещах, а о своих планах.
- Осталось главное - твоё выздоровление. Соберись, сделай это как можно быстрее, и уже скоро возьмёшь на руки своего ребёнка. Своего настоящего родного ребёнка.
Ева смотрит на меня внезапно увлажнившимися глазами:
- И ты готов пройти через всё это ради того, чтобы у меня был ребёнок?
- У нас, Ева. У НАС! Я хочу детей от любимой не меньше, чем ты. И всегда хотел, ты об этом знаешь.
Ева рыдает. Всхлипывает в свои раскрытые ладони, и моё сердце сжимается, глядя на это. Я знаю, как много нас обоих ещё ждёт. С каким страхом мы будем ждать первые месяцы и годы результатов её скрининга, но ещё я знаю, что с момента окончания лечения не будем откладывать наш проект ни на один день.
Как можно откладывать своих детей? Как?
- У нас будут дети, Ева. Будут!
Эпилог
ЭПИЛОГ
Мой будильник звонит в шесть утра. Я могла бы выставить его на шесть тридцать, и мне определённо хватило бы времени, чтобы управиться со всеми своими делами, но только в том случае, если бы Дамиен забыл о своём ритуале.
Но он не забывает. Никогда.
Моя рука тянется, чтобы поскорее нажать заветную кнопку и прекратить назойливую трель, я почти швыряю сотовый на пол, уронив голову обратно на тёплую подушку. И жду. Жду того, что сейчас должно произойти.
В комнате ещё темно, однако сквозь стекло панорамного окна хорошо видно светло-голубую линию над горизонтом – первый свет нового дня. Несмотря на тяжесть век, мои глаза прикованы к спокойной водной глади залива, подобно зеркалу отражающей меняющийся, текучий, живой цвет утреннего неба.
Тихий шорох за спиной, и уверенная рука уже нащупывает мой живот, долго обнимает его ладонью, нежно ласкает пальцами, затем медленно крадётся выше, чтобы проверить, на месте ли грудь: правая, левая, обе сразу, снова правая, за ней левая. И вот я уже не могу сдержать улыбки – сонно хихикаю. Наконец, всё та же неугомонная ладонь возвращается на живот и притягивает меня к телу мужа: оно горячее, даже жаркое, как печка, и пахнет… Чем оно пахнет? Это смесь запахов, мой личный феромонный состав: зубная мята, морской гель для душа и аромат кожи любимого мужчины.
Первыми на моём затылке всегда появляются его губы, затем присоединяется язык, в конце - один-два-три нежных укуса, разгоняющих импульсы моего желания. Оно растекается шустрыми волнами от затылка к пояснице и ниже, распускается жаром внизу моего живота, сползает к бёдрам, наполняя их томительным ожиданием.
Я дышу чаще, разворачиваюсь, чтобы уткнуться носом в его грудь, вдохнуть запах, вынырнуть и потянуться к ключицам. Он любит, когда мои губы и язык касаются его в этом месте, и я делаю это нежно, медленно, наслаждаясь сама вкусом его кожи, близостью и уязвимостью сильного и крепкого, как скала, мужчины. Только для меня он такой – до предела открытый, искренний, позволяющий увидеть хрупкость своей души и всю силу своего чувства.
А ещё он любит, когда я тихо и протяжно пропеваю его имя:
- Дааамиииеееен…
В такие моменты он всегда улыбается, выдаёт своё удовольствие дыханием, приоткрывает глаза и отзывается своим нежным:
- Моя Ееевааа….
И я снова пою ему:
- Дамиен, Дамиен, Дамиен…
Это моя утренняя молитва, моё «Аллилуйя» новому дню, где я жива, здорова, счастлива.
Мне даже не нужно проверять, есть ли у него эрекция, я и так это знаю: она есть, всегда есть. И в зависимости от моего настроения, она может быть обласкана, а может и не быть – Дамиен всё равно в этой игре ведущий. Он режиссёр, продюсер и главный герой в нашем бесконечном сериале. А в героини он хочет только меня, что и докажет прямо сейчас.
Для начала долго и с чувством поцелует. Затем стащит свою майку с моего тела, пройдётся ладонями, пальцами, лаская, пробуждая. Изнежит губами, ублажит языком и насытится сам. Потом соизволит, наконец, заметить, что мои бёдра давно уже разведены и ждут его - это он любит больше всего, что неизменно отражается в самодовольном сощуренном взгляде.
В комнате уже светло, небо за окном тёмно-синее – день будет ясным, и солнце вот-вот появится над водами залива.
Дамиен всегда смотрит в мои глаза, совершая своё первое касание, а за ним и первый толчок. И в этом взгляде всё, что у нас есть, что было, и что ещё будет.
Этот мужчина любит меня, и этого не изменить.
Этот мужчина жаждет лишь моей близости и заботы, и так будет всегда.
Этот мужчина бережёт и защищает меня, ведёт нас по самому светлому пути, и помешать ему невозможно.
После бурного одновременного финиша Дамиен ложится на спину, запрокинув за голову руки, и всегда произносит одну и ту же фразу:
- Иди ко мне!
Это означает, что я должна залезть на него и улечься сверху, прижавшись щекой к его щеке, грудью к груди, животом к животу, своими бёдрами к его бёдрам. Иногда мы целуемся, иногда шепчемся о планах на день.
Взбираюсь и лежу, прилипнув к мужу, как когда-то давно в юности на сказочном пляже в Италии. Мне нравится осознавать под собой его разгорячённое тело, которое теперь так и тянет назвать родным, наблюдать за тем, как интимно соприкасается кожа наших животов, уплотняясь от встречи запыхавшегося дыхания. И всякий раз я вспоминаю Лигурийский пляж, звёздный песок и самый сладкий, волшебный, сшибающий с ног мою разумность голос: «Мы один живот!».
Ева и Дамиен и теперь любят друг друга, и эта любовь повсюду: в простынях, в воздухе, в улыбках детей, в словах и взглядах, обращённых на самое важное во Вселенной лицо, глаза, губы, просто силуэт любимого человека в однообразной массе всех прочих.
Внезапно мою ладонь находит и сжимает в своей его рука, а я перестаю дышать, наблюдая за ростом волны, поднимающейся из глубин моей растрёпанной и такой ранимой души, поскольку знаю, что последует дальше: мягкие, горячие, ещё влажные после жадных целований губы нежно касаются моего мизинца - «За то, что ушёл от тебя»; задерживаются ненадолго и вот уже плотнее прижимаются к безымянному - «За то, что не подошёл в кафе»; за ним следует средний - «За то, что отверг тебя в первый раз»; «За то, что отверг во второй»; и когда его рот плотно и максимально долго вжимается в мой большой палец - «За то, что не защитил, не уберёг», на моих глазах уже слёзы.
Дамиен не любитель много говорить, единственное исключение - пора моей душевной болезни, когда он выполнял миссию по моему возвращению в мир здоровых людей. Свои «Прости» он произнёс только раз, целуя каждый мой палец на левой руке, и сделал это задолго до того, как мы узнали о своём «неродстве» - в пору нашей странной, но максимально полной жизни в уединении в Доминикане. Это был особенный, непохожий на все другие день: мы гуляли больше обычного, обедали в лучшем во всей округе ресторане, а ужинали в море едой, приготовленной Дамиеном, и она оказалась в тысячу раз вкуснее ресторанной. На мне было простое белое платье, Дамиен тоже надел с самого утра всё белое, и в таком виде мы вышли в плавание на нашей небольшой яхте. И там, в оранжево-розовых лучах заходящего солнца, он и совершил этот жест – высказал просьбу о прощении, повергнув мою непутёвую сущность в пучину слёз. Дамиен обнимал меня, утешал, говорил, как сильно любит, и что отныне и навсегда мы вместе, он рядом, а я обижалась на то, что «напомнил», что влез в мою рану и ковыряется в ней. И только годы спустя до меня дошло, что же на самом деле произошло в тот день.
- Да? – отзывается, уже целуя мою ладонь.
Набираю воздуха и решаюсь, наконец, спросить:
- Тогда в море, что это было?
- Где? Когда? В каком ещё море?
- Ты знаешь!
- Нет, не знаю! Понятия не имею, о чём ты! – смеётся.
- В Доминикане, когда мы вышли на яхте в море: розовый вечер, ты впервые сделал это, то же, что и сейчас, и произнёс те слова… Что это было?