Виктория Мальцева – Вечность после... (страница 61)
- А я знаю…
В моей грудной клетке что-то происходит: чувство, будто гранитным валуном придавили - так тесно, что ни сердцу трепыхнуться, ни лёгким расправиться. Удар-удар-удар и опять длинная пауза, тошнота. Я не знаю, что это, но виду не подаю. Пройдёт, главное - вдохнуть хотя бы раз.
Смотрю в её глаза, она в мои, и в этом диалоге смысла больше, чем во всех сказанных в этой жизни друг другу словах. А в следующей, возможно, Всевышний будет к нам добрее.
Чувство, которое я испытываю, глядя в огромные в эту секунду глаза любимой женщины, самого важного для меня человека на Земле, оно удушающее. Смотрю и не отрываю глаз: моя голова на плахе, но мой палач не станет рубить. А я бы хотел, так отчаянно хотел бы, чтобы она это сделала – прикончила меня, потому что как же мне быть дальше? Жить в теле мужика и не быть им?
Ева отворачивается и смотрит в окно – пощадила, а в моих глазах расплывается вся эта рвущая душу сцена. Смысл блюсти мужское достоинство в мелочах? Если облажался в главном?
- И… Ева, прости меня ещё за свадебное фото … это… было жестоко.
Пока я пытаюсь переждать боль в груди и эти странные трепыхания в сердце, Мелания не перестаёт фонтанировать откровенностью:
- Неприятно сознавать себя плохим человеком, но после того, как Дамиен бросил в лицо свои обвинения, со мной случилось именно это – осознание поступков. И я хочу, чтобы ты понимала, откуда яд… На той фотографии с нашей свадьбы красные лепестки – это фотошоп, сообщаю на случай, если ты так и не поняла, что он никогда бы не допустил под нашими ногами…
Красные лепестки под нашими ногами на фото? Это ещё что за дерьмо? Господи… Мне кажется, сжать Еву крепче уже невозможно, но у меня каким-то чудом это снова получается, а пред глазами плывёт:
- Мел, замолчи! – пытаюсь её образумить, но это уже практически невозможно.
- Он никогда не любил меня, - выдаёт громким уверенным тоном, буровя Еву взглядом. – И я даже не знаю, что хуже: быть его нелюбимой женой или любимой, но не женой, - горько усмехается, после чего её лицо резко делается серьёзным. – Дамиен очень убедительно играл роль заботливого мужа, но верили этому фарсу только таблоиды и глупцы, я же всегда видела фальшь: поддельные улыбки, редкие безразличные взгляды, объятия, лишённые теплоты, скупые жесты, которые должны были быть по его разумению ласками. И даже вялый бесчувственный секс, - я прикрываю глаза рукой, осознавая масштабы руин, ставших следствием моих ошибочных решений, - в котором я никогда не была уверена в своей роли то ли жены, то ли резиновой Долли, как ты однажды меня назвала. И подозреваю, в постели, нас не всегда было двое…
На этот раз мне хватает смелости взглянуть бывшей супруге в глаза, ведь она безбожно права, а Мел продолжает свою болезненную исповедь, и теперь у меня даже нет права её останавливать:
- Да, в сексе было хуже всего: ко мне намертво приклеилось угрюмое и жестокое «недолюбленная». И ребёнок не появлялся не потому, что я настолько безнадёжно бесплодна, Дамиен, а потому что ты не хотел детей. От меня не хотел, как я теперь понимаю. Редкие встречи супругов, Дамиен, не повышают шансов забеременеть…
На секунду задумывается, затем добавляет:
- Но вам хватило и одного раза.
Точка, поставленная в конце этой истины, настолько эмоциональна, что, кажется, даже воздух звенит в ставшей душной от откровений комнате.
- Как я уже говорила, мне было очевидно, что в ту ночь после похорон ты был с ней – только полная идиотка не догадалась бы. И знаешь, Дам, - нанизывает меня на свой взгляд, - я была уверена, что ты уже не вернёшься. Но ты вернулся…
Боль в моей груди становится нестерпимой настолько, что я не могу разжать рта, а мою бывшую не остановить:
- Он не прикасался ко мне с того дня и до самого рождения Дариуса, прикрылся уязвимостью беременности… хотя врач заверял нас обоих в обратном. Но один ребёнок всё равно погиб, невзирая даже на ТАКИЕ жертвы, - добавляет с горечью, а я пытаюсь дышать глубже. - Но и этого срока ему не хватило! Дариус родился, рос, а мы всё так и жили, как брат и сестра, верно, Дам? Целомудренно! – её лицо вытягивается. – Я уже и не верила, что он вернётся, но каким-то чудом оклемался – девять месяцев спустя, словно сам ребёнка родил! Что? Даже не заметил?
Да, она права, я не заметил. Я вообще много чего не замечал, когда засунул руку себе в грудину и вырвал собственное сердце, назвав нашу ночь с Евой ошибкой. Её глаза, боль в них, опустошение, выжженная земля – такой я запомнил её. Но горше всего был её приросший к дивану силуэт, который я, не удержавшись, обернулся и выхватил напоследок, выходя из кафе. Её не сгорбленная, но сломленная тонкая фигура будет ещё долго стоять перед моими глазами всякий раз, как я их закрою, она измучает меня в снах, измотает совестью, заставит написать ей с десяток писем, но я, убеждённый в правильности и неоспоримости принятого решения, ни одно из них ей не отправлю. Дамиен Блэйд вознамерился одним ударом разрубить связывавший нас все эти годы канат, и пока рубил, не заметил, как покалечил и Еву, и Мел зацепил. Это была моя агония, она длилась девять месяцев, и они, пожалуй, были даже мучительнее тех тёмных времён, когда мы только узнали о своём родстве, потому что теперь нас не разрывали обстоятельства, я делал это сам, и превзошёл сам себя в безжалостности.
- Но ты, Дамиен, продолжал бы и дальше делать вид, что всё прекрасно, и жить со мной, радуя публику и нашу спальню своими редкими визитами, если бы Ева не попала тогда в тюрьму…
И снова моя бывшая жена права: едва только мне удалось очнуться, заглушив совесть и здравый смысл, я повез жену в тёплые края, чтобы, так сказать, закрепить результат – фактически это был наш второй медовый месяц. И я даже был доволен, понятия не имея о том, что в это самое время происходило дома. Если бы только я остался в Ванкувере и никуда не поехал, если бы сердце перекричало разум и всё-таки заставило позвонить мнимой сестре, справиться, как она там…
- Знаете, может быть, это Крис виноват в смерти вашего ребёнка, а может быть и нет - пьяный подслеповатый китаец совершил случайный наезд, уже не узнать, да это и не важно, потому что вы ребёнка не заслужили. Оба! Если так сильны были ваши чувства, нужно было бороться за них, а что делали вы? Топтали!
Звонкая правда, закладывающая своим резонансом уши.
- По крайней мере, ты, Дамиен, давил и топтал, таская меня по местам вашей истории. Ты хоть можешь себе представить, как это больно? Или ты нас обеих считаешь дурами? Она ведь наверняка рассматривала эти тупые снимки в сети…
Боже, я чудовище. Слепое, жестокое, бесчувственное. И в эту секунду трагедия, единственной причиной которой являюсь я и только я, готова раздавить меня своим многотонным прессом. Но ужасно то, что Мел мне не жаль, моя душа воет, оплакивая Евино истерзанное сердце. Я не понимаю сам, что делаю - долго, как истукан, разглядывая её ухо, целуя его.
Душераздирающая картина. Наверное, это – именно то, зачем я сегодня пришла. Не исповедоваться, не обнажить перед ней свою душу и даже не расставить точки над i, а увидеть собственными глазами ЭТО. До боли простую картину, незначительный жест, решительно и неумолимо сокрушающий мою выдержку – я плачу… нет! Я рыдаю. Душой. Последние сомнения и надежды мрут в агонии от этого зрелища: мужчина, пять лет называвшийся моим мужем, смотрит обезумевшими глазами на женское ухо, наполовину спрятанное под пёстрым шёлковым тюрбаном, и когда целует его, мягко прижимаясь губами, прикрывает глаза даже не от удовольствия, а от эйфории обладания женщиной в его руках, я вижу её – его НЕЖНОСТЬ.
Всепоглощающую нежность чувства, которое мне не дано было с ним познать. Так вот она какая, его любовь. И в эту секунду я решаю, что найду свою «нежность» во что бы то ни стало. Я найду её, а ОН – никогда мне не принадлежал и никогда меня не заслуживал. Он не был мне предназначен, любя её вот такую… болезненную, бледную, сломленную, с потухшим взглядом, съедаемую раком и помешательством, он её ЛЮБИТ! И теперь, кажется, даже больше, чем тогда в юности.
И не только он: перед глазами лицо моего четырёхлетнего Дариуса и его вчерашнее заявление о том, что Ева любит его больше, чем я. Хуже того, подозреваю, что и он привязался к ней. И сейчас, глядя на рвущий мне душу поцелуй в ухо (как тривиально, да?), меня не покидает странное и страшное ощущение, будто я не вымучила своего сына в бесконечных подсадках и гормональных инъекциях, а украла его… у НИХ.
Мел вылетает из комнаты, зажимая рот рукой.
Мои руки держат моё сломленное создание стальной хваткой. Никто не вырвет у меня её больное ослабленное тело, но как удержать душу?
Ева не Мел. Она не сможет забыть, не думать, не сумеет не чувствовать. Я знаю весь тот ужас, который могли сделать с ней те записи, лепестки на свадебном фото, снимки в сети. Внезапно вижу мир её глазами, реальность, из которой она убежала: мой дорогой дом, славу, успех, не сходящую со страниц журналов жену, наши постановочные снимки и снятые папарацци, рождение ребёнка, гламур, шик, постановочный секс… Ева в тот момент была в эпицентре своего одиночества и боли. Меня не было рядом, я наслаждался жизнью, одержав триумфальную победу в войне со своим сердцем. И знать не знал, что в день, когда тёща нахваливала мой дом и меня самого, томно подмигивая мутными глазами, моего ребёнка убили. И чужой человек, случайный прохожий, дал моей Еве шанс пожить ещё. Только он не знал, что жить она уже не может.