Виктория Мальцева – Вечность после... (страница 32)
- Мы приглашаем медсестру, если об этом просит заключённый. Она не просила.
Мои глаза закрываются сами собой:
- Какой залог?
- Это нужно решать с начальником участка.
- Твою мать… - выдыхаю.
- Я думал, Вы будете настаивать на суровом наказании! Она, насколько мне известно, проникла в дом и пыталась выкрасть вашего сына, мистер Блэйд!
- Это моя сестра! – ору. – Родная сестра! Нянька просто ни разу не видела её!
Он тут же теряется:
- Она не сказала, что вы состоите в родстве…
- А ты не видишь, что девушка не в себе, что ей нужна помощь?
Но он не сдаётся:
- Кроме того, родственники чаще всего и совершают кражи детей, - добавляет, не дрогнув ни единой мышцей на своём непробиваемом лице.
Очевидно, мои пальцы, сжимающие собственную физиономию в истерических попытках справиться с навалившимся грузом, приводят его в некоторое подобие чувства, и он предлагает:
- Вы можете забрать заявление. Но придётся заплатить штраф.
- Я заплачу, - тут же уверяю его. - Когда я могу её забрать?
- Это нужно решить с начальником участка, а он будет в понедельник.
- А если она не доживёт до понедельника?
Его лицо вытягивается, а я добавляю:
- Что она ела тут у вас? Она вообще что-нибудь ела?
- Нет, - признаётся. - Отказывалась от еды. Арестованные нередко это делают – протестуют.
- Это не тот случай! Ты сам разве не видишь?
Офицер бросает оценивающий взгляд на Еву:
- Она похожа на наркоманку. И у неё, скорее всего, прошла здесь ломка. Её постоянно тошнит.
- Мать вашу! – ору. – Какая ломка! Она больная! Вы слепые тут или тупые?
- Я попрошу… - офицер принимает угрожающий вид, затем неожиданно резко разворачивается и уходит звонить.
Через час начальник участка лично убеждается в неординарности сложившейся ситуации и отпускает Еву вместе со мной. Я везу её прямиком в госпиталь. И уже в приёмном отделении она теряет сознание. Точно так же, как тогда в юности, когда была больна пневмонией.
Только теперь мне некому звонить и сообщать о её болезни. Кроме меня на планете Земля больше нет ни единой живой души, кому нужна эта полуживая девочка. Спустя несколько часов я вспоминаю о Лурдес. Копаюсь в сотовом Евы, нахожу её номер, звоню:
- Лурдес?
- Дамиен?! – она удивлена меня слышать и почти сразу догадывается, почему я звоню. - Что случилось? Что с Евой? – в её голосе паника.
- Я у тебя хотел спросить, что с ней. У неё рак?
- Что?
Господи, она тоже не знает.
- Когда вы в последний раз виделись?
- Давно. Пару месяцев назад. Затем она пропала, не поднимала трубку, отвечала сообщениями, что занята. И да, мы говорили месяц назад, коротко. Она просила не беспокоиться, сказала, что заедет на неделе, но так и не появилась. Я чувствовала, что с ней что-то не так. Чувствовала!
- Если чувствовала, почему не нашла её сама? – упрекаю.
- Дамиен… я не её семья. Её семья – ты!
Ещё один нож в сердце.
- Я не почувствовал, - честно признаюсь.
- Что с твоим голосом? - я слышу, как её собственный срывается. – Что там у вас происходит?
- Если б я знал. Мы с женой были на отдыхе, Ева пробралась в дом и пыталась выкрасть моего сына. Её арестовали, я приехал, а она… выглядит так, будто больна. Серьёзно больна. И она не отвечает. Ничего не говорит. Как мумия… Оцепенела. Застыла. Лу, что с ней?
- Кататонический ступор.
- Что это?
- Реакция на стресс. Мощный травматический стресс. Я приеду. Где вы?
Глава 27
Глава 27. Forest In My Head
Я не знаю, сколько времени прошло, и как его исчислять. Времени в белых стенах моей палаты нет, оно словно растянулось, как жвачка, в тонкую белую нескончаемую нить. Если бы не люди в зелёных костюмах, изредка навещающие меня и вкалывающие разнообразные жидкости в мои вены, я бы подумала, что оно и вовсе остановилось. Я знаю, что нахожусь в клинике. Понимаю, что меня лечат, но главное – осознаю, что мне это необходимо. Иногда я вижу Дамиена, но говорить с ним не хочу. Я не хочу его видеть. С этим лицом связано слишком много воспоминаний, и все они чересчур болезненны.
Мой врач – Эппл, красивая брюнетка, лет сорока, считает, что я не должна уходить от своей проблемы. Не должна пытаться забыть событие, спровоцировавшее настолько сильный стресс, что его результатом стало моё психическое расстройство. Она настаивает, что мне необходимо проработать проблему и принять её. Сжиться с ней, переступить, другого пути нет. А я не хочу признаваться, что стресса в моей жизни слишком много, настолько, что ни один даже самый психически здоровый человек не найдёт в себе сил со всем этим смириться, «проработать и принять». С чего мне начать? С мужчины, который оказался моим родным братом? Который обещал любить и заботиться, и делает всё это, только не в отношении меня? Или с тем, что из всех женщин он выбрал себе в жёны ту единственную, с которой меня связывают самые гадкие события в моей жизни? Что я не могу даже общаться с ним, видеть его ребёнка? Ребёнка… и вот мы подбираемся к главному: я никогда не смогу стать матерью. Это не так чудовищно звучит, как ощущается. У доктора Эппл две дочери и сын, их улыбки украшают её рабочий стол. Как ей объяснить, что моим рукам тоже нужна тяжесть собственного дитя? Что я такая же женщина, как она, как Мелания, и как все прочие, и мне необходимо выносить его, дать ему жизнь и всматриваться в цвет его глаз и волос, когда доктор положит маленькое измученное родами тельце мне на грудь? Что я хочу кормить этой грудью своего малыша, в конце концов? Что она умерла, моя дочь, от многочисленных ушибов и разрывов ещё только зарождающихся тканей? Она никогда не поймёт меня. И никто из них, физически и психически здоровых врачей психиатров, никогда до конца не осознают, что значит перестать быть женщиной, оставаясь лишь существом. Практически бесполым. Я даже не знаю, способна ли на секс теперь. Пациенты с моим типом резекции вполне могут испытывать боль и другие куда более неприятные последствия операции. Мне тридцать и я больше не женщина. Моё тело пустое, выпотрошенное как магазинная курица. И даже сама я похожа на неё – такая же синяя и безжизненная. Я нечто несуразное и никому ненужное. Как это принять? Как привыкнуть к этой мысли, как смириться и жить, но, главное, ЗАЧЕМ мне ТАК жить?
Мысли о суициде – признак глубинных проблем. Мой диагноз -F43.1 «Посттравматическое стрессовое расстройство». Мы с Лурдес едины в этом мнении, и мой лечащий врач Эппл с нами согласна.
Единственное лицо, которое я рада видеть, и которое помогает мне если не принять, то хотя бы на время забыть, это Лурдес. Она приезжает часто, но Дамиен чаще. И хотя мы не говорим с ним, он наведывается каждый день. Каждый. Иногда я вижу его самого, иногда только его машину под окнами моего корпуса. Он нарочно паркуется в неположенном месте, уж не знаю, сколько штрафов заплатил, и хорошо понимаю, зачем он это делает – показывает мне, что ему не всё равно. Что он здесь, рядом, хотя я и не хочу его видеть. А он упорно не оставляет попыток добиться от меня разговора.
Я официально душевнобольной человек, и я в психушке. Мне можно молчать, если я хочу молчать.
Лурдес обещает вытащить меня из белых застенков, но просит поделиться моей тайной. Она утверждает, что знание причины моего расстройства даст ей возможность помочь, разработать стратегию лечения. А это позволит договориться с больницей о моём домашнем лечении под строгим надзором врача Лурдес Соболевой. Хорошего врача, между прочим. Это я - везде пятое колесо, а у Лурдес - достижения и репутация в профессии.
Мы гуляем в сквере, потом останавливаемся отдохнуть в беседке с надписью на французском «Une place de randezvous». Лурдес достаёт из своей корзинки два стакана с латте из Старбакса и пирожные тирамису из Костко в стеклянных стаканчиках – мои любимые, «прямо из Италии в Канаду» – так пишут на их упаковке.
- Давай притворимся, что мы на набережной… какой-нибудь потрясающей Европейской столицы, пусть даже Парижа! – задорно улыбается.
И я понимаю, что она профессионально не упоминает Италию, заранее зная, что возможные мои ассоциации отдалят её от цели. Конечно, я догадываюсь, к чему все эти приготовления и весь этот спектакль. Она хочет узнать. УЗНАТЬ. ОН тоже хочет, поэтому и трётся здесь каждый божий день. И именно по этой причине я ничего ей не говорю: она расскажет ЕМУ.
Но Лурдес не стала бы успешной, если бы не была такой умной:
- Ева, Дамиен ничего не узнает, если ты сама не захочешь. Я сегодня не только твоя подруга, но и твой врач. Нам нужно вылечить тебя, и всё, что ты мне скажешь, будет оставаться тайной пациента и его доктора! – гипнотизирует меня улыбкой.
- Я расскажу, но есть условие, - внезапно соглашаюсь.
- Всё, что захочешь, дорогая! – её глаза загораются победным блеском.
- Перестань нудеть и улыбаться своими отработанными улыбками. Я чувствую себя болванкой на конвейере твоих пациентов!
Её глаза раскрываются шире нормального:
- Никаких проблем, больше не улыбаюсь!
- Да, создай мне персонифицированные условия – будь просто собой. И не давай чувствовать себя пациентом психиатра, - борзею.
- Окей, - тянет. – Так и сделаем!
- И без пафоса твоей звёздности. Я расскажу, но как подруге, точно не лечащему врачу.