Виктория Мальцева – Вечность после... (страница 31)
Он такой крохотный, их сын…
Такой малыш…
И так сильно похож на Дамиена! Такие же волосы, нос, губы, красивые брови. У него и глазки, наверное, зелёные!
Моя рука в свете ночника кажется ещё более тощей, чем есть, и противно видеть, как она смеет коснуться маленькой пухлой ручки, сжатой в кулачок.
Моя грязная во всех смыслах рука. Женщина, переспавшая с собственным родным братом и наказанная за это. Существо, совершившее так много плохих поступков, что расплата выбила у него землю из-под ног. И теперь оно, проникнув в чужой дом, смотрит на чужое счастье своими завистливыми зарёванными глазами и думает, что лучше бы не рождалось совсем.
Я разглядываю ребёнка и понимаю, что как бы ни боролась – мне не выжить. Не вынести всего этого, не смириться, не научиться терпеть и подавлять боль, ненависть, злобу, отчаяние. Они жрут меня день за днём, выдирая из души куски. И я чувствую, как с каждым днём становлюсь всё более полой и бесполезной, чувствую, что ненавижу уже саму себя.
Я кладу ладонь на мягкий животик, обтянутый комфортной тканью полосатой кофточки. Глажу сына Дамиена по голове, ручкам, трогаю его милые бровки, и внезапно ощущаю облегчение – эмоции, сжимавшие тисками моё сердце, отпускают, давая вдохнуть свободно, без боли и злости. Без желания навредить, отомстить.
- Малыш… - шепчу ему, - ты такой хорошенький… Твой папа, наверное, так гордится тобой, так любит! Я бы тоже тебя любила, если бы ты только был моим! Ты скажи мне, если твоя мама обижает тебя, обязательно скажи! Ты, наверное, не знаешь, но я очень сильная и умею защищаться! Я и тебя смогу защитить, если тебе это нужно! Ты только скажи мне!
Наверное, моё воспалённое дыхание разбудило его. Наверное, мой шёпот был слишком громким, и теперь он смотрит мне прямо в глаза. Смотрит, не моргая. Я улыбаюсь ему самой искренней и самой счастливой своей улыбкой, потому что в это мгновение моя история словно делает откат назад, туда, где мне самой только год, где я - полноценное, любимое обоими родителями создание. Меня ещё никто не бросал, не усыновлял, не умирал, не обещал любить и заботиться до самой своей смерти, в этой вспышке сознания я абсолютно счастлива.
Он тянет ручки, и я протягиваю свои. Не понимаю, как ребёнок оказывается у меня на груди, и откуда я знаю, как правильно его держать, но мы будто всю жизнь знакомы, и он и должен вот также расслабленно засыпать на моём плече. Я пою и понятия не имею, откуда знаю слова колыбельной о маленькой звёздочке, мерцающей в ночном небе.
Мне хорошо, ему хорошо, нам обоим хорошо. Его глаза закрыты и мои закрываются тоже.
А открывшись, видят перед собой няню, эмоционально орущую адрес этого дома в трубку мобильного телефона.
Аккуратно кладу ребёнка в кроватку, и он во сне цепляется своими крохотными пальчиками за ткань моего свитера. Он не хочет меня отпускать, но мне нужно уходить, уносить ноги. Я не могу в камеру, мне нельзя. Я нездоровый человек, и тюрьма – последнее, что случится в моей бестолковой протухшей жизни.
Мне так хочется света. Так безумно хочется крохотный комочек своего собственного счастья, цепляющегося своими ручками за мои рукава, ищущего во мне защиты и любви.
Я бы любила его больше жизни. Больше себя, больше Дамиена. Я любила бы его так, как только мать может любить своё дитя.
Безмозглая нянька заперла меня в детской. Где Дамиен нашёл это тупое создание? Между безопасностью ребёнка и поимкой вора она выбрала второе? В какой степени кретинизма нужно находиться, чтобы такое сотворить?
Полиция приезжает через двадцать минут. За этот срок малыш мог погибнуть от рук маньяка двадцать раз. Бред. Просто бред в головах у этих людей.
Я узнаю, что такое ледяной металл на запястьях. Узнаю, как унизительно, когда тебя «бережно» тычут лбом в стену и так же «бережно» шарят по твоему телу.
Две ночи в камере кажутся мне чистилищем. Я не ем то, что мне приносят, потому что тошнота, кажется, забила горло навечно. У меня есть только одно желание: чтобы всё, что бы это ни было, поскорее закончилось.
На третьи сутки я вижу Дамиена. Именно вижу: судя по выражению его лица и манере открывать рот, он орёт на меня. Он в бешенстве. Но проблема в том, что я его не слышу. Я вообще ничего не слышу, да и вижу с трудом. Я ничего не чувствую.
Глава 26
Глава 26. Metanoia
Она не отвечает. Ни на один из вопросов, которые я только что проорал в её лицо. Оно странное. Серое и будто неживое. Любой нормальный человек, даже виртуозно владеющий собой, хоть как-нибудь, но отреагировал бы на крики. На упрёки. Да хотя бы элементарно на режущие слух звуки! Я ведь в ярости. И слова мои – не слова: я оскорблял её, назвал впервые в жизни дурой… Идиоткой ещё… Хотя не впервые, в детстве называл, и не только так, но потом – нет. Не было такого. Больше не было.
Я смотрю на её безмолвное лицо, она не реагирует. И только теперь замечаю, что передо мной не Ева, а только её тень. Она не похожа на себя - настолько худой не была даже в детстве.
У неё острижены волосы. Я только однажды видел Еву с короткими, и то, лишь издалека. Но на этот раз они выглядят так, будто едва-едва отрасли после бритья наголо…
Я не понимаю, почему не рассмотрел всего этого раньше, минуту или две назад?
В том месте, где раньше была талия, куда в юности я так любил класть свои руки, теперь ничего нет. Это не человеческий живот, нет… это нечто кукольное, неживое.
Запястья… Они ведь никогда не были тонкими! В Евиных руках не наблюдалось изящества, они были просто руками, и я любил их, но теперь… они даже не узкие, они – кости, покрытые настолько уязвимой кожей, что, кажется, коснись, и она порвётся.
Господи… и я не видел всего этого каких-то пару минут назад, куда я смотрел? И чем?! Что с моим зрением???
У меня жжёт в груди. Саднит так, что рука самопроизвольно поднимается, чтобы прижаться к этому месту.
- Ева…
Она словно не слышит.
- Ева, - шепчу, как будто шёпот поможет мне больше, чем обычный голос. – Что с тобой?
Она продолжает неподвижно сидеть на своём стуле, и я опускаюсь на колени, чтобы лучше видеть её лицо. Оно безжизненное. Пустое, бледное, худое, лишённое всяких эмоций. Любых.
Прижимаюсь лбом к её лбу, закрываю глаза, хочу найти её, услышать и позвать… Позвать куда? К себе? С собой?
Я могу тысячу раз задать вопрос «Ева, что случилось?», и не получив ни единого ответа, знать его: ты, Дамиен, случился.
Ты это сделал!
Тебя не было там, где должен был быть. Ты не откликнулся, когда тебя просили, и не услышал, когда звали.
Так не бывает, чтобы без причины и сразу в пустоту, в отрицание, всегда должно быть основание!
И я знаю, какое оно. Чувствую. Каждой своей клеткой ощущаю бездну её боли:
- Ева… - шепчу.
Какие тут крики… тут не на кого кричать, это не женщина, девочка! Сколько в ней? Килограммов сорок? Тридцать пять?
- Ева, ты слышишь меня?
Но она словно онемела. Тело как неживое. Пальцы синие и тонкие. Душераздирающе тонкие.
- Ева? Что с тобой? Что у тебя случилось, Ева? Скажи?
Ноль. Ноль эмоций, ноль движений. Не человек, но и не камень, полуживое существо.
Мысленно воздаю должное собственному благоразумию, что додумался не пускать сюда Мел: она не должна видеть Еву такой, не имеет права.
Беру худые руки в свои и ужасаюсь ещё больше – они ледяные. Сжимаю их в ладонях и пытаюсь согреть теплом своего дыхания – неосознанный жест откуда-то из детства.
- Господи, Ева… Что они делали здесь с тобой? Что?
Набираю воздух в лёгкие и сжимаю губы. Чёрт возьми, от такого зрелища даже моя выдержка трещит, грозя рассыпаться.
И я зажимаю рот рукой: что тут происходило, пока я загорал в Майями и трахал охреневшую от денег и удовольствий жену?
- Ева… - снова зову, но результат тот же.
Опираюсь лбом на свою ладонь и пытаюсь понять, что делать. Ева не в себе, и ей нужен врач. Наверное, психиатр. Ей нужен специалист, это ясно, но не понятно другое: какого дьявола она выглядит настолько физически больной, истощённой? Я уже видел однажды такое, и это был рак.
Самая страшная мысль – она больна и мне не сказала. А ведь у неё никого кроме меня нет.
Боже, какой же я идиот… Я оттолкнул её тогда, она обиделась и… не сказала?
Меня бросает вначале в жар, затем в пот. Расстёгиваю ворот рубашки. Мне нужно собраться с мыслями. Обращаюсь к охране:
- Где её адвокат?
- Она сказала, у неё нет адвоката.
Спустя секунду добавляет:
- И близких тоже нет. Государственная защита будет только в понедельник. Обвинения серьёзные, залог за неё выплачивать некому, поэтому она пока в камере.
- Вы слепые, не видите, что она не себе? – не выдерживаю.
Полицейский с лоснящимся лицом смотрит на меня недоумевающе:
- Она спала! Здесь все спят!
- Она больна! Где ваши врачи?