Прохор Золотой кивнул седой головой и потащился за горячим самоваром на кухню, на ходу ворча на взбалмошных гостей, которые мешают хозяину работать.
Записи из старого дневника. 12 августа 1866 г
Сегодня Лев Георгиевич снова вызвал меня к себе. Я было опять заговорил о моем прошении в отпуск — но дело оказалось в другом.
Никодашин еле сдерживал волнение и ярость. Он с гневом рассказывал мне, каким на самом деле дураком я оказался. И мне совсем не место в святых чертогах Академии наук.
Оказывается, многое из того, что я считал ошибками и приписками в текстах летописей, а также искажение истории — все это чистая правда. Конечно же, летописи древние и сложные тексты, и многие документы до сих пор сокрыты в старинных монастырях нашей великой империи, чтобы они не смущали умы любопытствующих. А монахи, их составлявшие и переписывавшие, были всего лишь людьми, пусть и образованными для того времени, и каждый из них мог что-то добавить от себя, выдумать или просто неправильно трактовать. Поэтому многие тексты летописей и копии с них отличаются и между собой, и от привычной, принятой нами исторической науки.
Так объяснил мне Никодашин, причем все эти объяснения были сделаны очень яростным тоном. Мне явно дали понять, что я не должен лезть куда не стоит, должен заниматься только своей работой. А искать ошибки в текстах — для этого есть и поумнее академики.
Объяснения эти вполне разумны, но не со всеми доводами архивариуса я согласен.
Эх, видать, прошение мое точно не подпишут в ближайшее время.
Новгородская область. Батецкий район. Наши дни
Марина Эдуардовна Кузнецова всегда считала себя дамой строгой, аккуратной и опрятной во всех отношениях. Ее строгость и принципиальность были притчей во языцех для всех студентов вуза. Ни один двоечник или сын-племянник-брат-сват «вот такого уважаемого человека» не могли заставить ее поставить незаслуженную оценку.
Она была строга, но справедлива и требовала от других того же, что и от себя. К себе уважаемая Марина Эдуардовна была еще более требовательна. Тщательно отутюженная классическая юбка, боже упаси от брюк, а тем более джинсов, строгая, застегнутая на все пуговицы белоснежная блузка, приталенный пиджачок — так она являлась на лекции. Даже в экспедиции ее наряд был подчеркнуто лаконичен, опрятен и аккуратен.
Ни единого пятнышка на юбке, ни единого пятна на репутации — таким был девиз Кузнецовой. Она всячески пыталась его придерживаться.
Хотя, как поговаривали злые сплетницы, ее репутацию давно уже надо было испортить. Ведь в свои тридцать семь с половиной лет Марина Эдуардовна до сих пор не была замужем, и даже более-менее приличного романа за ней не числилось.
В вузе было множество симпатичных аспирантов, холостых доцентов и даже один привлекательный доктор наук, но Кузнецова от всего этого отмахивалась. Хотя если свои красивые каштановые волосы ей удавалось спрятать в тугую ракушку на голове, а глаза прикрыть очками с толстыми стеклами, то фигурка у нее была что надо. Это признавали многие представители мужского пола в университете. Но вытерпеть прямой и твердый характер Эдуардовны мало кому удавалось.
Она прекрасно знала, каким нелицеприятным прозвищем прозвали ее студенты, но ее это ничуть не заботило. Бывает и хуже.
Она всегда стремилась к безупречности, лидерству, безгрешности, но этот поход с самого начала не заладился.
Сначала кто-то умыкнул драгоценнейший документ — ох, чего стоило пронести его в экспедицию, а потом она его нашла — но вместе с мертвым телом аспирантки Тихомировой, а теперь ее — о, какой позор! — на глазах всего лагеря в наручниках уводят в машину полиции!
Нет, от такого позора ни за что не отмыться, неужели придется увольняться после всего случившегося?!
О том, что она может сесть за решетку всерьез и надолго, Кузнецова не думала, а зря, ведь, как потом рассказал ей следователь Князев, в ее вещах, в ее личной палатке был найден носовой платок (белоснежный, с инициалами МК) весь в крови.
Согласно экспертизе, кровь принадлежала убитой Людмиле Тихомировой.
1868 г. Санкт-Петербург
Во второй половине XIX века Санкт-Петербург по праву считался одной из самых криминальных столиц Европы. В городе расцветали крупные хулиганские группировки, такие как песковцы, вознесенцы, владимирцы, рощинцы и гайдовцы. С малолетними беспризорниками, озорничавшими на улицах, никто не хотел связываться. Но и им было далеко до настоящих преступников и воров города, были многие улицы и проулки, куда с наступлением темноты было заходить весьма опасно — Апраксин, Щербаков переулки, где днем и ночью не прекращались драки и поножовщина, убийства и разбой.
Но сейчас, практически темной ночью, Прохор Лукьянович спокойно шел по Щербакову переулку в сторону Сенного рынка — его и его хозяина тут знала каждая собака, и ему не приходилось беспокоиться ни за свою жизнь, ни за свой кошелек.
Хотя старый карманник вполне мог дать фору молодым, это другим нужно было беспокоиться за свои деньги, если рядом орудовал Проша.
Хорошие профессиональные карманники считались элитой среди преступного мира Санкт-Петербурга. А Проша Золотой в свое время возглавлял эту самую элиту. Профессия у него была вполне прибыльная, жил он всегда на широкую ногу, да и специальность была окутана таким романтическим ореолом, что многие обедневшие мещане просто мечтали выдать своих дочерей за Прохора.
Он работал практически на передовой преступного мира, где каждое дельце грозило тюрьмой. И чтобы не попасть за решетку, тогда еще молодой парень оттачивал свое искусство до совершенства.
И это ему отлично удалось, хотя, как говорят в народе, таким нужно было родиться или иметь необычайный талант — кроме железной выдержки и хладнокровия, нужны были необычайная ловкость пальцев, подвижность суставов и, конечно же, резвость ног, чтобы убежать от заметившего кражу городового или разгневанного хозяина кошелька.
Потому Проша многие часы и дни проводил в постоянных тренировках, да и много запретов было у ловкого парнишки — курение табака уменьшало чувствительность пальцев, бессонные ночи с женщинами или за рулеткой мешали бдительности и внимательности, что уж и говорить про рюмки спиртного, которые могли поставить жирный крест на всей карьере мастера карманной тяги.
Но Проша со всем справлялся, ему удавалось уводить вполне приличные деньги, он долгое время трудился марвихером — то есть специализировался на богатых и знатных гражданах города, он трудился на светских раутах, балах, бывал во дворцах венценосных особ, дипломатических посольствах, там, где водились немалые деньги, которыми можно было поживиться. Именно во время одной такой миссии он и познакомился с господином Даниилом Акулиным. Ну, не просто так познакомился — он пытался стащить у того бумажник и был практически пойман за руку, что не помешало им в скором времени близко познакомиться, сдружиться и даже работать вместе.
Еще в молодости главным кошмаром для Проши была рано или поздно наступающая старость, когда кончики пальцев теряют свою чувствительность, когда реакция притупляется в силу возраста, когда сбежать от ищеек становится все труднее. И тогда придется уйти на воровскую пенсию.
Но и тут ему повезло — познакомившись с сильным мира сего Железным Данко и начав на него работать, Проша все же не ушел из профессии — он стал вроде преподавателя в подпольной воровской академии, где в свободное от хлопот время обучал азам и искусству преступного ремесла молодых и талантливых подмастерьев.
Оценки в академии ставила сама жизнь и облапошенные клиенты, или, как называли их воры, кролики. Таких кроликов по городу набиралось за день до пятидесяти голов, и это был далеко не максимум.
А выпускной экзамен был, с одной стороны, прост, с другой — его сдать было нереально, и без везения и таланта пройти его было чрезвычайно трудно. Нужно было вытащить кошелек у «кролика», пересчитать деньги, вложить туда визитку популярной мамзели, скрашивающей темные вечера, — и вернуть кошелек в карман жертве, да так, чтобы облапошенный ничего не почувствовал.
Прохор улыбнулся в пышные усы, вспомнив молодые бурные годы, а было что вспомнить.
Он практически подошел к Сенному рынку, который поздней ночью освещался лишь лучами тусклой луны.
Проша миновал темные павильоны, у третьего с конца магазинчика с неразборчивой вывеской «Вина Удъльного Въдомства», с большой табличкой на двери «Имъются въ продажъ вина товарищества Д. Соколовъ и Ко» старик тихонько постучал по заколоченному окну.
Сначала ничего не происходило, затем раздался глухой раскатистый бас из недр магазина:
— Это кто там шляется по ночам, добрым людям почивать мешает? Вот я сейчас тебе задам!
Прохор громко кашлянул и спросил:
— А портной Депре принимает здесь или на Гороховой?
— Гороховая сто сорок пять, вход со двора, — уже ласковее ответили. — Только по пятницам просил не беспокоить.
— Так я не для себя, а для внучки Дашеньки!
— Дашеньки, конечно же. — Дверь в магазин приоткрылась, но как только Прохор шагнул в темное и сырое помещение, то сразу же увидел нацеленный на него ствол ржавого нагана.
— Заходи, Золотой! Давно ждем, что же твоя Дашенька задумала? — Цыган сплюнул сквозь гнилые зубы и продолжил целиться в старика.
