Виктория Лисовская – Проклятье египетского жреца (страница 13)

Июнь 1869 г. Санкт-Петербург

На третий день рациона здоровья сыщику наконец-то полегчало, и он даже весьма бодро вскочил с кровати и побежал в столовую, моля Глафиру о легком перекусе – чтобы набраться сил, конечно же.

Глаша скрепя сердце согласилась. Но легкий перекус вылился у сыщика Свистунова в обильную трапезу. Подкрепившись жареной перепелкой и пятью бутербродами с маслом и бужениной, заедая все солеными бочковыми огурчиками и запивая клюквенным морсом, Аристарх Венедиктович наконец-то оторвался от стола и, поглаживая наполненный живот, высокомерно заявил прислуге:

– Все, Глашка, кажись, проклятие отступило! А только и требовалось – легкий, малюсенький бутербродик, – блаженно щурясь, сообщил гениальный сыщик.

– Ага, малюсенький такой, фунтов на десять, – закатила глаза к потолку Глаша. – Все проклятия мумий отступили перед бастионом гастрономии.

– Ну да, так и есть! – сыто улыбнулся хозяин. – Какие планы на сегодня, Глашенька? Ты так в порт и не сходила? Кто же будет бороду этих страшилищ искать? Я-то при смерти находился, а на тебя положиться ни в чем нельзя, – глубоко зевнул сыщик. – Ты сейчас в доки сходи, спроси там по поводу этой… «Надежды», может, кто чего и вспомнит. И еще. Ты не знаешь, Асхаба твоего уже выписали из больницы? Как его состояние? Надо бы проведать подопечного, расспросить его о том жреце из саркофага, может, сам Асхаб в курсе, кто его убить собирался! – еще один зевок.

– Асхаб Аф-Аффанди говорил, что он в гостинице «Лондон» остановился, номер триста два, – вспомнила Глафира.

– Обязательно сходим, но только после обеда, приготовь чего-нибудь такого же легонького, мне желудок напрягать нельзя. Доктор не велит! – снова зевок. – По такой жаре в «Лондон» тащиться точно не следует, после обеда сходим. А сейчас я пойду к себе, стоит подумать над нашим расследованием.

Глафира с улыбкой кивнула.

Уже через пять минут из хозяйской спальни раздались раскатистые звуки богатырского храпа.

– Значит, точно выздоровел! – улыбнулась горничная.

Египет. XIV век до н. э

Когда Аменхотеп, сын бога Ра, вернулся в Фивы вместе с долгожданной победой и сотнями колесниц, наполненных золотом и серебром поверженных врагов, то царский дворец фараона встретил его пугающей тишиной.

Навстречу выбежали ближайшие слуги царя и упали ниц, не смея поднять головы.

– Что происходит? Почему меня не пускают к моему отцу?! – гневался Аменхотеп.

После событий в пустыне и встречи с посланником Сехмет волнующие изменения произошли с царским сыном – он не только познал мудрость Тота и получил благословение богов, но также чудовищная молодецкая удаль разрослась во всех его членах и суставах. Аменхотеп чувствовал небывалый прилив сил и был готов сразиться в одиночку с сотней врагов. Ему не терпелось доложить фараону о выдающейся победе над кушнаитами, увидеть восхищение в глазах царя Тутмоса Великолепного, о силе и могуществе которого слагали легенды еще при жизни властителя. А тут какие-то ничтожные слуги не пускают его в личные покои владыки.

– А ну, жалкие сыновья ослиц, я прикажу оскопить вас и кинуть ваши мужские достоинства крокодилам, если вы сию секунду не пропустите меня во дворец! – с гневом воскликнул принц и выхватил из-за пояса острый кинжал, но не успел взмахнуть оружием. Из женской половины дворца показалась Муте-Муя, мать Аменхотепа, любимая жена Тутмоса.

Не прекращая плакать и стонать, она в слезах склонилась у ног воинственного сына, слезами принялась омывать золотые сандалии, обагренные кровью ненавистных врагов.

Муте-Муя не была первой женой Тутмоса, но была одной из любимых, она прославилась не только изысканной красотой, но и поистине неженской мудростью, часто давала правильные советы мужу-повелителю и преподнесла ему божественный дар – наследника Аменхотепа.

Сейчас же царица была бледна и взволнованна, она жестом приказала замолчать хору прислужниц, которые, стоя у изящно раскрашенной иероглифами колонны, продолжали выть и стенать.

– Мать моя, да будет Маат благосклонна к тебе, скажи мне, любимая, что происходит в Фивах? Почему никто не встречает наше доблестное войско? Почему никто не прославляет победителей? Где праздник в честь Сехмет, которая помогла нам завоевать непокорных мятежников? Где почитание наших военачальников? Почему, о мать моя, жена царя, да будет Ра милостив к сыну бога, почему меня не пускают к отцу? Что, наконец, тут происходит? – кипятился наследник.

Муте-Муя рыдала, обнимая колени сына, вместо нее ответил ближайший сановник отца достопочтенный Юя, который неслышной поступью вошел в тронный зал.

– Приветствую тебя, Аменхотеп, сын бога Ра, страшные вести пришли в царский дворец, пока ты воевал на чужбине, – тихо промолвил сановник.

Царевич насупился, горизонтальная складка прочертила гладкий лоб, он молчал, но тревога сжигала его душу.

– Наш великий царь Тутмос Великолепный, да будет Амон милостив к нему, занемог, – еще тише добавил Юя.

– Мне надо к нему, мне надо увидеть отца! – закричал Аменхотеп.

Но Юя покачал гладкообритой головой.

– Нет, нельзя. У Тутмоса началась необратимая лихорадка, все лекари, что за ним ухаживали, слегли с такой же болезнью. Все жрецы, что молились и приносили подношения царю, уже умерли в страшных муках. Тутмос под страхом смерти приказал никого к себе не пускать – особенно тебя и любимую жену.

Муте-Муя забилась в истерике у ног царевича.

– Но как же? Но почему? – Аменхотеп удивленно взглянул на жреца Хапу.

Лицо темнокожего нубийца, казалось, еще больше потемнело, он бесшумно твердил себе под нос слова молитвы, а потом, подняв взгляд, бесстрашно ответил:

– В стране должен быть только один фараон – кто отгадал загадки Тота, кто сразился с чудищем. Сехмет и Хатхор сделали свой выбор, и ты тоже сделал выбор – потому участь Тутмоса, да будет Осирис милосерден к нему, решена.

Прислужницы Муте-Муи снова подняли жуткий вой, царица, услышав эти слова, принялась рвать на себе волосы от горя.

Июнь 1869 г. Санкт-Петербург

После сытного обеда сыщик и его горничная вызвали кучера и отправились в гостиницу «Лондон», которая находилась в самом центре города в роскошном фешенебельном квартале, где останавливались иностранцы, не стесненные в средствах.

Портье, узнав, что они желают видеть постояльца из триста второго номера, изменился в лице и промычал что-то нечленораздельное.

Приняв эти слова за разрешение, Аристарх Венедиктович бодро отправился на третий этаж, таща за собой по ступенькам ошарашенную красотой отеля Глафиру.

– Надо же, какая лепнина, какие колонны, а эти мраморные ступени! Я представляю, как сложно тут убирать и всю эту красоту поддерживать, сочувствую местным служанкам, – пробормотала она.

Триста второй номер встретил гостей открытой настежь дверью и выходящим навстречу полковником Филиным.

– Степан Игнатьевич, добрый день. А что это вы тут… – но закончить фразу Свистунов не успел, он заметил бледного каирца, которого в кандалах тащили двое бравых военных.

– А вы тоже тут! Откуда узнали о задержании? – недоуменно поднял брови Филин. – Кто проболтался?

– Я не винават! Я не делаль! – запротестовал Асхаб Аф-Аффанди, с мольбой обращаясь к Аристарху Венедиктовичу.

– Чего он не делал? В чем вы его обвиняете? – подала робкий голос Глафира.

– А… милочка моя, вы тоже здесь? – хмуро кивнул ей полковник. – Не вы ли неделю назад мне доказывали, что Расчленитель с Васильевского и убийца конюха Архипа – одно и то же лицо? И вот, это лицо я и поймал, теперь, голубчик, не отпирайся! У… злодей! Стольких девок наших порешил!

– Я ничего не понимаю, почему вы арестовали Асхаба? Он иностранный гражданин, с чего ему быть Расчленителем? – замотал головой Свистунов.

– А вот с чего. Смотрите сюда, – и жестом фокусника Степан Игнатьевич продемонстрировал матерчатый сверток, в котором что-то позвякивало. Хитро улыбаясь, полковник развернул сверток, и на свет показались какие-то железячки, крючки, непонятные ножички и еще несколько странных инструментов.

– Что это? – удивилась Глаша, разглядывая находку.

– А это в номере у вашего каирца нашли. Это те самые медицинские инструменты, которыми и вырезались внутренности у погибших девушек на Васильевском, на некоторых из них до сих пор остались капли крови. Что ты, изувер, помыть, что ли, орудия преступления не удосужился? – толкнул египтянина полковник.

– Я не делаль этого, я никого не убиваль!

– Еще скажи, что это не твои инструменты? Как в Древнем Египте, мумий хотел наделать? У… козья морда! – выругался Филин.

– Инструменты действительно мои, но это не для мумия. Это не кров девушка, это другой кров, – замотал головой Асхаб.

– А чья это кровь?

– Это птичка кров, кошка кров, мне нужен биль один ритуаль, но это не человек кров! Я клянуся!

– Молись лучше своим богам египетским, больше тебе никто не поможет! Уведите этого злодея!

– Асхаб, как вас там, я получил ваше письмо и ваш… презент… – Аристарх Венедиктович подмигнул правым глазом. – Я все сделаю.

– Найдит борода сфинкс… я вас молю… борода нужен… Какой презент? Вы о чем? – закричал каирец, когда его выводили из номера.

– Так его только из больницы выписали, когда же он успел убить? – снова удивился Свистунов.

– Из больницы его выписали еще вчера, и когда он был на лечении, убийств на Ваське не было – так что все сходится! – довольно потер руки полковник.