— А что, месье Жан, вы надолго пробудете в гостях у Якова Борисовича? — накручивая белокурый локон на палец, кокетничала Матильда Львовна.
— Теперь у меня появился новый повод задержаться в гостях, — не сводя темных маслянистых глаз с блондинки, ответил учтивый француз.
— Ах, что вы! — наигранно засмеялась Метинская.
Петя Спасский тоже находился неподалеку, с неудовольствием поглядывая на воркующую парочку, его заботам поручили вредную Клопадру, которая все время тянула поводок в разные стороны и пыталась снова ворваться в ужасающие заросли камыша.
Петя терпел выходки собачонки, но, судя по тоскливому и обреченному взгляду отрока, он уже смирился с неизбежным.
Глафира поспешила к нему на помощь.
— Петр Лукич, позвольте, я вам помогу с собачкой, — промолвила девушка и забрала у него натянутый, как струна, поводок.
Подросток с благодарностью взглянул на Глашу и с кислой улыбкой кивнул.
Именно этой кислой и натянутой улыбкой он был похож на отца-литератора, в остальном тощий и нескладный юноша с прыщавым и конопатым носом совсем не походил на огромного, косматого и грозного Луку Матвеевича.
Петя остался стоять на берегу, с тоской глядя на безмолвные воды тихого, но, как оказалось, опасного озера.
Глаша потопталась рядом, шикнула на своенравную Клопочку и вежливо спросила у парня:
— Петр Лукич, а вы узнали… ну, ту несчастную… ну, чья рука там… — Она неопределенно кивнула в сторону камышей.
Петя вздохнул, а потом поднял на Глафиру совсем больные, измученные глаза:
— Конечно, узнал. Это кольцо носила не снимая Луиза Генриховна. — Парень снова вздохнул, попытался сглотнуть ком в груди. — Она такая красивая была, очень хорошая. — Он шмыгнул носом, и Глафира поняла, что он еле сдерживается, чтобы не разрыдаться.
— Вы ее хорошо знали? — осторожно спросила девушка, стараясь не напугать мальчика.
Тот молча кивнул, снова сглотнул, но все же ответил:
— Луиза Генриховна была необыкновенная, она мне привозила книги и альбомы по зоологии, я ей показывал свою коллекцию… Она… Она такая… была… — Глафире показалось, что Петя был явно неравнодушен к прекрасной соседке.
— Вы тоже думаете, что здесь замешан Змей из озера? — вкрадчивым голосом спросила она.
— Я, честно, не знаю… — Подросток потер глаза. — Но такая жуткая смерть… Еще пару дней назад на прощание Луиза Генриховна подарила мне зоологический альбом. Она обещала мне из Петербурга прислать письмо, я видел, как она с Дуней, служанкой ейной, садились в дрожки. Она мне махала на прощание, кто бы мог подумать! — Снова глубокий вдох. И ненавистный взгляд в сторону симпатичного художника, который не укрылся от внимательной Глафиры.
— А Луиза Генриховна дружила с Жаном? — Глаша кивнула в его сторону.
Петр помрачнел, а потом недовольно кивнул.
— Да, дружила, точнее, Жан все вокруг нее ошивался. Окучивал ее, еще бы, ведь она богатая невеста, — вполголоса объяснил отрок.
— Богатая? — глупо переспросила служанка.
— Очень богатая, ее отец Генрих Борисович, родной брат владельца Вишневки Якова Борисовича, недавно преставился, оставив после себя солидный капиталец. Луиза — единственная официально признанная дочь Генриха Голощекина, и она наследует все его сбережения. — Петр снова вздохнул и обратил свой взгляд на спокойные воды озера. — Мать Луизы давно скончалась, замуж девушка так и не успела выйти, потому все деньги унаследовала она.
— Вы сказали: единственная официально признанная дочь? — переспросила Глаша.
— Угу, поговаривали, что Генрих Борисович был еще тот любитель женского пола, как и почти все мужчины в роду Голощекиных. Он вполне мог иметь парочку-тройку непризнанных детей, но Луиза — единственная рожденная в официальном браке. Мать ее умерла при родах, и Генрих поручил дочурку мамкам-нянькам, а сам безвылазно сидел во всех злачных местах Петербурга. Азартный был игрок, каких поискать, но ему везло несказанно — свой, оставленный от папеньки, капитал не только не проиграл, но увеличил в пару раз.
— Откуда вы все это знаете? — удивилась девушка.
— В нашей деревне скучновато, а слухи — единственный источник информации, что-то сама Луиза рассказывала, что-то деревенские судачили, а мой папенька не считает меня хоть сколько-то разумным человеком, не стесняется при мне обсуждать и соседей, и всех их родственников. — Кислая улыбка озарила лицо парня.
— То есть у Луизы Генриховны был солидный капитал? — уточнила Глафира.
— Да, был, потому вокруг и принялись крутиться всякие оборванцы. — Петя кивнул в сторону француза.
— Вы имеете в виду художника Жана?
— Ой, какой он там художник? — скривился парень. — И тем более какой там Жан? Я вам расскажу смешную историю. Жил-был в деревне Вишневка мальчик Ванька Манилов. Мальчик был очень талантливый и смышленый, имел склонность малевать красками всякими. Барин тамошний, Яков Борисович, увидел склонности мальчонки и, имея добрый нрав и золотое сердце, отправил мальца в Париж учиться рисованию. Так вот, через десять лет из Парижу в Вишневку приехал якобы француз художник Жан Мануа.
Глафира удивленно вздрогнула.
— Значит, Жан — это никакой не француз, а обычный крестьянский сын? — переспросила Глаша.
— Он, конечно, выучился французскому языку, окончил профессиональную художественную школу, Яков Борисович любит прикидываться добряком и меценатом, помогающим юным талантам, но Жан всячески стыдится своей прошлой крестьянской жизни и всем представляется только на французский манер, пытается откреститься от своего прошлого, обрубить все корни.
Глафира внимательно принялась разглядывать француза Ваньку Манилова.
— Многие помнят, какой он на самом деле француз, но нравится ему придавать себе значимость в глазах окружающих — да пожалуйста, — пожал плечами Петя. — Но все до поры до времени, пока он не принялся охмурять племянницу Якова Борисовича. Луиза его французские сказки за правду принимала, слушала его, он ее зарисовывал, картины с нее писал, еще бы, такая красавица. — Петя снова о чем-то задумался.
Глафира решила его поторопить:
— А как Яков Борисович относился к отношениям Луизы и Жана?
— Да никак не относился, мне кажется, он даже и не замечал их. Он многое не замечает, он такой человек. Ну, скоро сами все увидите, — встряхнулся парень. — Извините, Маша, что-то я заболтался с вами. Мне пора в Опалиху.
— Меня Глаша зовут, — пробормотала Глафира.
— Да, Глаша, извините, — кивнул парень и обратился уже к мило воркующей парочке на берегу: — Матильда Львовна, нам уже пора в имение. Папенька браниться будет, я думаю, что без нас разберутся далее.
— Да-да, Петенька, вы, безусловно, правы. — Госпожа Метинская наконец-то оторвала взгляд от симпатичного художника. — Так вы обещаете сделать мой портрет, месье Мануа?
— О, конечно, милая Матильда, как говорят у нас в Париже, la beauté est le pouvoir, что означает: красота — это сила, а моя задача эту божественную красоту запечатлеть на холсте. — Иван-Жан проникновенно прильнул страстным поцелуем к холеной ручке Матильды Львовны, от чего та покраснела в мгновение ока и, натужно хихикая, подхватила на ручки Клопадру и вместе с Петром отправилась в Опалиху.
Глафира осталась с Аристархом Венедиктовичем ожидать приезда доктора Свирина.
Тверская область. Наши дни
Татьяна вздрогнула, так как невдалеке послышался громкий крик, который перешел в истерические рыдания. Не сговариваясь они с капитаном Куликовым поспешили на доносившиеся звуки и застали на берегу худую женщину с печальным и изможденным лицом, она громко плакала и стонала на берегу, что-то крепко сжимая в руках.
— Что с вами? Вам нужна помощь? — Куликов первым добежал до женщины, склонился к ней, пытаясь ее поднять с грязного и холодного песка.
— Нет, мне уже ничего не нужно, — завывала незнакомка. — Моей Анечки больше нет, мне ничего не поможет. — Она подняла заплаканное лицо к следователю.
— Светлана Сорокина, вы мать пропавшей девочки? — спросила Таня.
Она достала из своей сумочки бутылку воды, разбавила в ней пару таблеток успокоительного и пыталась напоить водой Светлану.
Та неопределенно замычала и снова принялась рыдать, показывая Куликову какую-то грязную тряпку в своих скрюченных пальцах с обгрызенным маникюром.
— Вот смотрите, что я на берегу нашла! Посмотрите сюда, — кричала ослепленная горем женщина.
— Что это? — тихо спросила у Ивана Таня.
Света услышала и снова затряслась в истерике, потом при помощи Куликова и Тани все-таки выпила пару глотков успокоительного и попыталась ответить.
— Я после исчезновения Анечки каждый день сюда прихожу, к озеру, думаю найти хоть что-то, хоть какие-то следы. И вот смотрите, что я все-таки нашла… — Снова громкие рыдания.
Татьяна взяла грязную тряпку из рук Сорокиной, принялась ее разглядывать.
Куликов вопросительно взглянул на нее, Светлана немного отдышалась, а потом тихим и каким-то бесцветным голосом ответила:
— Это бант от заколки моей дочери. Эта заколка была у Анечки в тот самый день. Я в этом уверена. — Светлана замолчала и уставилась в озеро. — Знаете, что это значит? Если я нашла его здесь, у берега, значит, волны его вынесли сюда. Значит, что бант был в воде. Значит, и Анечка была в воде, и если не утонула, то ее точно монстр этот проклятый сожрал. — Женщина беззвучно зарыдала.
