— А кто ее мог украсть и зачем?
— Больше дети в городе не пропадают?
— Нет, больше таких случаев нет, — покачал головой Иван, — и надеюсь, больше не будет. Так что у нас единственная зацепка — эта записка от Анечки, она просит о помощи, и мы должны ее спасти!
Начало августа 1868 г. Тверская губерния
В Вишневке у ворот их встречал улыбающийся и кланяющийся управляющий Семен.
Поздоровавшись с мужчинами и благосклонно кивнув Глаше, он проводил всех в светлый зал, обитый деревянными дубовыми панелями.
Посреди гостиной было расстелено красочное стеганое одеяло, на котором восседал хозяин Вишневки барин Яков Борисович Голощекин, увлеченно расставляющий деревянных лошадок по размеру и сбивающий их металлическим шариком. Прислушавшись, Глаша уловила слова песенки-считалки, которую под нос напевал впавший в детство старичок:
Сиди-сиди, Яша, под ореховым кустом,
Грызи-грызи, Яша, орешки каленые,
милою дареные.
Чок-чок, пятачок, вставай, Яша, дурачок,
Где твоя невеста, в чем она одета?
Как ее зовут? И откуда привезут?
Луизой зовут. Из озера привезут… —
вполголоса напевал Голощекин.
Глафира застыла на месте:
— О чем это он?
— Ой, да не обращайте внимания, он эту песенку очень любит, — ответил Семен и махнул рукой на играющего старичка.
— Но он что-то про Луизу говорил? Про озеро! — обратилась Глаша к сыщику Свистунову.
Тот вместо ответа просто закатил глаза и прошипел ей на ухо:
— Глашка, угомонись. Еще бредни чокнутого старикана не слушала! Не позорь меня!
Лука Матвеевич краем уха услышал их перебранку:
— Уважаемая Глафира, — скорчил он гримасу, как будто проглотил целую дюжину неспелых лимонов, — эта песенка весьма популярна у местных детишек. Видимо, от них Яков Борисович ее и узнал.
— И что, местные детишки тоже про Луизу из озера напевают? — ехидно переспросила Глафира.
— Насчет Луизы и озера, я думаю, это все-таки сам Яков Борисович добавил, — вклинился в беседу управляющий Семен. — Барин не сумасшедший, он много знает и понимает, прежняя память тоже часто проявляется. Он вполне может знать о гибели Луизы Генриховны и таким образом оплакивать ее потерю.
— А Яков-дурачок в песне — это он про себя? — переспросил Аристарх Венедиктович.
— Да нет, про Якова в песне это поется, вот только я считаю, что изначально вместо Якова было слово Ящер, и выборы невесты — это такой обряд, старинный обряд, когда самую красивую девушку отдавали древнему Ящеру, чтобы задобрить языческое божество, в качестве жертвы, — медленно с зевком ответил Лука Матвеевич.
Глаша удивленно взглянула на публициста.
— А случайно не могли и Луизу Генриховну скормить Ящеру-Змею как жертву-невесту?
Литератор Спасский фыркнул.
— Это вы такие детективные выводы сделали только лишь из строк старинной детской песенки? — скривился он.
Сыщик Свистунов неодобрительно покачал головой.
— Глашенька иногда заговаривается, ее фантазии не ограничены, — за спиной он показал ей кулак и первым отправился к мягкому удобному креслу.
Семен пригласил и остальных проследовать его примеру.
— Итак, Семен, я вижу, что от Якова Борисовича мы ничего не добьемся, разумеется, кроме детских песенок, — снисходительно кивнул Глафире господин Спасский, — потому попрошу позволения у вас…
— Сиди-сиди, Яша, под ореховым кустом… под ореховым кустом… где твоя невеста?! Под ореховым кустом… сиди, Яша-дурачок! — громко нараспев вещал Яков Борисович, пуская слюни на стеганое одеяло.
Глаша подняла с ковра закатившийся металлический шарик и подкатила его спятившему барину.
— Под ореховым кустом… под ореховым кустом… — повторял Голощекин.
— Что под ореховым кустом? — тихонько спросила Глаша.
Старик поднял на нее совершенно нормальные здоровые глаза и серьезно ответил:
— Как что? Там моя невеста!
Глафира опешила.
— А откуда вы знаете?
— Мне Луиза сказала, она приходит ко мне по ночам и рассказывает, — прошептал ей барин. — Они мне не верят, но Луиза сама это говорила, смеялась… Под ореховым кустом… сиди, Яша-дурачок! — снова принялся раскачиваться Голощекин.
Глафира медленно поднялась с ковра, на ходу раздумывая над этими словами.
— Я прошу позволения у вас… — продолжал свою фразу Спасский, но Глафира перебила его, выпалив на одном дыхании:
— Позволения у вас осмотреть личные комнаты Луизы Генриховны, где она останавливалась, когда гостила у вас неделю назад, — твердо сказала Глафира.
— Что?! — удивленно воскликнул Лука Матвеевич.
— Что?! Ты чего это?! — еще более возмутился Аристарх Венедиктович.
— Но зачем это вам? — следующий вопрос задал Семен. — И вообще комнаты Луизы Генриховны давно уже убрали, все вымели, вычистили, — неодобрительно покачал головой Семен, — и это неприлично, чтобы мужчины обследовали девичью спальню, — надулся управляющий.
— Мужчинам неприлично, потому позвольте мне все осмотреть. — Глафира подмигнула кипящему от возмущения сыщику Свистунову.
Тот покраснел, надулся до огромных размеров и просто открывал и закрывал рот не в силах переварить нахальство прислуги.
— Ну если вы настаиваете, — кивнул управляющий, — сейчас я попрошу Аксинию вас проводить.
— А это хорошая идея, Глафира. — Кислая улыбка Спасского наконец сошла с его лица, и он даже одобрительно хмыкнул застывшей от собственной наглости горничной.
— Аксиния вас проводит, — полная черноволосая девушка склонила голову, — а мы пока по-мужски здесь побеседуем.
Тверская область. Наши дни
— Таня, мы взяли его, этого подонка! — кричал в трубку Иван.
— Кого его? Похитителя? — Телефон чуть не упал на пол, Таня ойкнула и осела на стул, трудившийся рядом Славик с недоумением посмотрел на коллегу.
— Да, взяли!
— Девочку нашли?
— Нет, ищем. Всю квартиру его перетрясли, но Анечки нет! Возможно, он ее уже того… — печально закончил капитан Куликов.
— А где сейчас он?
— В отделении, допроса ждет, пусть пока помаринуется!
— Я могу тоже подъехать? — скромно спросила Таня.
— Конечно, я потому тебе и звоню!
