Виктория Королёва – Яд (страница 15)
Сергей Сергеевич, потянул наверх. Подчинилась. Запах парфюма стал резче, ближе. Сердце стукнуло в горле.
– Сергей Сергеевич… – начала я, и голос предательски дрогнул.
– Ты нервничаешь, – пальцы коснулись подбородка. – Неужели такой страшный?
Попыталась аккуратно высвободить ладонь – удержал. Не сильно, но очень решительно. Вскинула глаза, обжигаясь, потому что он подался навстречу…
– Такая красивая девочка… – пальцы заскользили по щеке, в ласковом поглаживании, зацепили губы.
Отпрянула. Не думая, не пытаясь быть вежливой – дёрнулась на максимум. Сердце не просто прыгнуло, оно заметалось. Удержал.
– Сергей Сергеевич, если вы…
– Тш-ш-ш…
Горло сжало.
Видя мои глаза, он лишь усмехнулся и потянул на себя, заводя одну мою руку за спину, прижимая к себе настолько плотно, что я почувствовала пуговицы его рубашки.
– Что вы делаете?
– Ну, что ты так испугалась. Я ничего плохого тебе не сделал. Я дал тебе дорогу, Романова, «Жизель», разве можно быть такой неблагодарной, маленькой сучкой?!
И из доброго дядюшки, он превратился в озлобленного монстра. По щелчку.
– Что вы… что вам… Отпустите, пожалуйста… – голос сорвался на тихий всхлип, ладонь соскользнула на горло.
Слёзы проступили, но так и не сорвались, он наклонился ниже, заслоняя собой и так тусклый свет.
– Буду учить тебя…
И меня швырнули на диван.
Я не успела понять, подняться и хоть как-то извернуться – ничего не успела! Прижал меня собой, содрал резинку с волос – причиняя боль, а следом, намотал пряди на кулак, утыкая носом в обивку дивана.
– Нет-нет-нет! Не надо, пожалуйста…
Всё тело обожгло осознанием.
Не услышал… сдёрнул штаны, бельё и… и я захотела сдохнуть по-настоящему в тот же миг, когда поняла, что он сейчас сделает. Голых ягодиц коснулся прохладный воздух, а следом ткань брюк. Мир окрасился в красный.
Короткий всхлип, звон пряжки ремня, давление на поясницу, обжигающе хлёсткий удар по бедру и шёпот в самое ухо:
– Я научу тебя быть хорошей, кроткой и благодарной. – натянул волосы, выгибая меня дугой. – Поняла меня?
– Отпустите, пожалуйста, я никому не расскажу… я… не надо.
– Поняла или нет? – дернул ещё раз.
И я простонала, теряя нить реальности, от захлестнувшей боли:
– Да…
Поцелуй куда-то в шею – мокрый, скользкий… Дёрнулась в сторону. Усмехнулся и в наказание содрал с меня худи, а следом порвал тренировочный топ на спине. Попыталась прикрыться, волосы упали на лицо, обмотались вокруг шеи.
– Красивая… мягенькая…
В какой-то момент, я начала сползать на пол. Колени коснулись холодного пола, он не дал упасть, уложил на живот, завёл мои руки за спину, обхватил одной рукой запястья, пока вторая…
Захлёбываюсь рыданиями, а он… он начал гладить. Прижал меня животом к обивке и глади… позвоночник, плечи, талию. Всю меня… абсолютно всю меня.
Я вырывалась, просила, умоляла, я… я задохнулась отчаянием.
Где‑то за стеной кто‑то ходил… кто-то, кто мог помочь… но я не закричала, я не смогла. Горло стянуло спазмом, ягодицы жгло, а чужие пальцы сжали талию до хруста. Пока он, тот который в отцы мне годился, делал это стоя коленями на полу…. Он делал это с тихим стоном удовольствия… а меня раздирало. Сначала морально, а чуть позже… когда ему показалось это мало и физически тоже.
Колени больно тёрлись о паркет… завтра там будут огромные синяки. Завтра, если закончится моё сегодня.
Сквозь пряди волос пробивался неяркий свет, чужие руки дёргали моё тело, бёдра врезались в бёдра, а я хотела умереть… уплыть и не очнуться. Никогда…
Глава 6
Апрель в этом году не такой холодный, как в предыдущем. Я точно помню, что куталась в огромную шаль, когда мы вот так же, неспешно, прогуливались вдоль аллеи. Сейчас шаль на бабушке. На мне – лёгкое пальто и отработанная до идеала привычка держаться так, словно у меня всё в порядке.
Мы идём медленно – очень медленно. Бабушка опирается на трость, изредка охая причитая. Ревматизм. Не факт, что именно ревматизм – просто суставы и связки, которые тридцать лет держали её на пуантах, теперь мстят за каждую аттитюд и фуэте. Профессиональная болезнь балерин: изношенные колени, поясница, стопы, постоянно ноющие в сырую погоду.
Она никогда не называет это вслух чем-то серьёзным.
– Пустяки, – отмахивается, замечая мой пристальный взгляд. – Я летала, Дианочка, я летала, а сейчас… небольшая расплата.
Увожу глаза.
Летала – точное слово. Я помню старые видеозаписи: зернистое изображение, тёмная сцена, пятно света и она – почти невесомая, словно на долю секунды забывшая про закон притяжения. И теперь та же нога, которая делала идеальные девлопе, с трудом переносится вперёд, подрагивая, когда бабушка переносит вес с трости на ступню.
– Не торопись… – прошу, сильнее сжимая локоть.
Апрельский воздух пахнет талым снегом и влажной землёй. По краю аллеи – серые, лысые кусты, из которых торчат редкие зелёные стрелки. В прошлом году в это время нас продувало ледяным ветром…
– Ты мёрзнешь? – спрашиваю.
– Я – нет, – бурчит недовольно, а потом подхихикивает: – А вот колени думают иначе.
Вздыхаю, смотря на родное лицо. С каждым годом она меняется… кожа становится тоньше, появляется больше морщин, становится более заметна небольшая асимметрия лица, но глаза… Глаза всё такие же большие, такие же сценические, привыкшие доносить эмоцию до последнего ряда.
– Это из-за сцены?
На самом деле, я знаю ответ. Мне просто хочется, чтобы она снова заговорила о прошлом, о себе – той, которая танцевала.
Бабушка фыркает:
– Нет, это из-за того, что я была идиоткой и танцевала через боль. – цокает языком. – И не одна я такая. У нас профессиональное правило. У кого-то спина хрустит, как старая дверь, у кого-то стопы, как у сломанной куклы. А у меня – всё понемногу. Подарочный набор балерины на пенсии. Анька до последних дней бегала козой… но не особо помогло. Раз и нет человека.
Поджимаю губы.
Я помню рассказы мамы: ушибы, растяжения, выступления с температурой, когда под гримом скрывали бледность. Помню, как бабушка сама шутила: «Балет – это искусство делать вид, что тебе не больно». Теперь её походка – как обратная сторона этого искусства: каждая хрупкая кость напоминает о том, чего стоил полёт.
– Ты жалеешь? – вырывается у меня.
Она останавливается, склоняет голову чуть набок.
– О чём? – переспрашивает. – О том, что не берегла себя?
В её голосе нет горечи – только усталость и едва заметная насмешка над самим вопросом.
– Всё в этой жизни – про цену, – наконец проговаривает. – Кто-то платит временем, кто-то отношениями, кто-то здоровьем. Я платила здоровьем. Но, – улыбается, – у меня была сцена. И вот скажи мне, что лучше: сидеть целыми днями за вашими компутерами или та же самая боль, от танцев до упора. Что лучше?
Не знаю, что ответить.
– Не делай такое лицо. Я не разваливаюсь, я просто… потрескалась местами.
Начинаю смеяться.
Мы идём дальше. Её трость отстукивает по асфальту. Подстраиваю шаг, чтобы не опережать её, не тянуть вперёд и не заставлять останавливаться.
Рядом чуть позади идёт сиделка – она наш постоянный спутник. Я больше не могу быть на подхвате двадцать четыре часа в сутки.