Виктория Королёва – Яд (страница 16)
Поднимаю глаза выше, вдыхая до упора. Голые ветви деревьев, пахнет прошлогодней листвой и чужой, нормальной жизнью… Детки идут, парочки обнимаются, школьники тащат огромные портфели домой.
– В нашем театре в шестьдесят седьмом… – начинает бабушка и на секунду задыхается. Сиделка машинально делает шаг вперёд, но бабушка раздражённо дёргает плечом, и та снова отступает. – Ты бы видела, как мы танцевали «Лебединое». Никаких этих… ваших выкрутасов. Чистая классика. Красота… Сейчас так не танцуют.
Она выдыхает, чуть улыбается, следя глазами за перескакивающими с ветки на ветку птичками.
– Я тогда в первом ряду кордебалета стояла. Мечтала, что когда-нибудь Лизка ногу сломает и я встану на её место… А она всё скакала и скакала – хоть бы хны. – снова вздыхает. – Лизка замуж рванулась, а я ещё год бегала… – она на мгновение замолкает, отмахивается. –Да ладно, чего вспоминать. Важно, что у тебя всё получилось. Ты у меня умница. Всего добилась! А сколько ещё добьёшься!
Перестаю улыбаться.
По-хорошему, тут надо бы кивнуть, улыбнуться, сказать что‑нибудь лёгкое, вроде: «Да что ты, бабуль». Я это умею и не раз практиковала, но сегодня не получается вытолкать – мешает что-то.
Два года назад я тоже думала, что всё будет «сама».
И Дианочка верила… Дианочка верила в добросовестных, честных людей, в мораль в принципы. И вот пожалуйста, прошло два года и всё высокопарное посыпалось пеплом. Я слишком долго была наивной, что для нашего направления сравни самоубийству. Впрочем, так и получилось…
– Я вот иду и думаю, – продолжает бабушка, – как хорошо, что ты балерина… Сын не особо эту идею поддерживал, а мы с твоей матерью настаивали. И вот, смотри, как хорошо всё вышло. Ведущие партии, квартира, машина, реклама эта твоя, где ты улыбаешься. Девчонки в поликлинике видели, говорят: «да это же ваша внучка». А я им: «Моя». Моя ты гордость.
Стискиваю зубы так, чтобы снаружи это выглядело как улыбка. Бабушка живёт в мире, где хорошим девочкам за труд и талант дают роли, квартиры и билборды. В её мире всё честно. В моём – нет, но она об этом не знает. И, если уж совсем честно, лучше бы так и осталось.
Она не вспоминает, как я уходила из её квартиры. Нам это сложно. Но я хочу чтобы вы знали… Там были крики, слёзы, обвинения, попытка удержать насильно. Бабушка не хотела отпускать, считала, что мне слишком рано жить одной. Я сейчас не могу её в этом винить – моя бабушка просто боялась остаться одна. Фактически, тогда я её бросала, практически, я никогда не расскажу, что я не просто «съехала на свою жилплощадь», а уплелась, отдирая себя с мясом. Я ушла, потому что тот, кто очень спокойно, без крика, поправляя на себе рубашку, объяснил мне тогда, два года назад новые реалии, в которых я теперь обязана жить:
– Дёрнешься – размажу. Тебя, твою бабку, театр. Поняла?
Я закрыла лицо руками, поджимая колени к груди и отказывалась это понимать. Моя жизнь казалась законченной, тело осквернённым, а душа истоптанной. Но он подошёл, отодрал руки, взял за подбородок, сминая щёки и ещё раз сказал:
– Ненавижу повторять дважды.
– Я поняла.
Отпустил, а я… я натянула на себя кофту, нашла изорванное бельё и пихнула его в сумку. Спустя полтора часа зашла домой и долго… очень долго стояла под душем, пока не скатилась вниз и не зарыдала – тихо, почти беззвучно, потому что в квартире жила бабушка и она обязательно бы спросила, что случилось, и я не была уверена, что смогла бы промолчать…
Идём дальше. Асфальт под ногами ровный, только дыхание у бабушки сбивается всё чаще.
– Ты только не зазнавайся, Дианочка. Друзья везде нужны, – улыбаясь, говорит бабушка. – Но и не давай себя в обиду. Ты у меня сильная.
– Хорошо, – соглашаюсь.
Она кивает, с довольной улыбкой смотря сквозь аллею.
Бабушка думает, что внучка «добилась всего сама», что я сильная, целеустремлённая и «могу не дать себя в обиду». Она гордится, что у меня отдельная квартира в «хорошем районе», что меня возит машина, что моя физиономия смотрит с плаката над её любимой аптекой.
Мы делаем круг по аллее, вплоть до того момента пока она не устаёт.
– Ты заезжай на выходных, – приказывает бабушка, переступая порог квартиры. – Я по телевизору твоё интервью видела, совсем взрослая стала. Но всё равно – моя девочка. Я скучаю, Диан.
Сглатываю ком, обнимая крепко-крепко.
– Я тебя люблю.
Бабушка улыбается, чмокает меня в щёку, а я…
– Заеду, – вру, не моргнув.
Спускаюсь вниз, выхожу во двор. Воздух тёплый, но меня слегка знобит. Машина у подъезда уже ждёт – не та, чёрная и глухая, как тогда… эта тоже чёрная, но именуется как служебная.
– В театр, – говорю, садясь на заднее сидение.
Игорь кивает и медленно выезжает из двора. Смотрю сквозь окно. Моя жизнь вертится между квартирой бабушки, театром, домом, репетицией, залом, гримёркой и снова квартирой…Красивый круговорот успешной балерины.
Я уже научилась разделять жизнь на куски: с бабушкой – отдельный, аккуратно вычищенный от правды; с коллегами» – слащавый, с завистью и пересудами; на сцене – краткий миг чужой жизни, который я пропускаю через себя; и он… приходящий иногда в хорошем, а иногда в ужасном настроении. Я научилась маскировать синяки не лучше визажиста… Я сама могу уроки им давать.
Доезжаем достаточно быстро.
Парадный вход, привычные лица, кто‑то машет, кто‑то, что‑то спрашивает про репетицию, партнёра, новые планы. Отвечаю автоматически. Тело работает само: переодеться в форму, заколоть пучок, размяться.
Общая тренировка. Плие, батманы, растяжка, связки. Тело делает то, что умеет лучше всего. Голова – где-то в стороне, но это уже давно норма. Отрабатываю, получаю своё от педагога, слушаю в пол-уха, как шушукаются девчонки у станка: кто с кем встречается, у кого какой контракт, кому «как повезло», кому что «подогнали сверху».
Кстати, про «повезло сверху» говорят и обо мне. Иногда шёпотом, иногда с завистливым смешком. Я всё ещё в конкуренции… танцую лучше. Но Рычкова, будь у неё такая возможность удушила бы меня.
Да, за два года я стала лучше, но стала и она…
Впрочем, она не дура – не полезет в открытый конфликт, со мной теперь никто не полезет. Одна тут была такая – кинула стекла в пуанты… куда делась потом никто не знает. Я не проверяла.
Что же касается общего человеколюбия… меня это больше не ранит. Я делаю видимость, что слушаю про кого-то другого. Сегодня, завтра, всегда.
После общей – своя репетиция, потом бегом в душ, и наконец – моя личная гримёрка. Уголок звезды… с табличкой на двери, со светом вокруг зеркала, с вазой, куда иногда ставят цветы. Всё как в красивых фильмах про жизнь балерин, только у меня без саундтрека.
Закрываю дверь изнутри, опираюсь спиной на холодное дерево. На секунду – тишина.
Сбрасываю с себя тренировочную одежду, натягиваю мягкий домашний худи, чтобы не смотреть на своё отражение в трико. Сажусь к гримировальному столу, наклоняюсь вперёд, локти на стол, ладони к вискам. Только сейчас у меня есть возможность притвориться, что всё в моей жизни нормально.
Как только я выйду за пределы гримёрки и расправлю плечи – мир погрузится в вакуум. Мой личный котёл, где горит каждая клеточка, где нет и не будет спокойного уголка, в котором можно спрятаться. Бабушка сказала, что я сильная…
Телефон лежит рядом, экраном вниз.
Я знаю, что там – чувствую это. Могла бы не смотреть, могла бы оставить ещё на пару часов, могла бы, в конце концов, разбить этот чёртов телефон об пол. Но я беру его в руку и снимаю блокировку, тут же напарываясь на сообщение:
«19:30. Флагман»
Коротко, лаконично…
Прикрываю глаза. Вселенная не рушится – нет. Она просто смещается в сторону. Шум в коридоре становится глуше, лампочки вокруг зеркала светят чуть ярче, чем надо, а меня медленно, но, верно, погружает под холодную воду…
В зеркале на меня смотрят мои глаза – без подводки, без туши, без грамма макияжа… Идеальное лицо девочки с билборда. Лицо человека, которому завидуют. Лицо девочки, которая «сама всего добилась».
И внутри, под этим рекламным слоем, начинает подниматься тошнота. До судорог в животе, до холодного пота на шее. От мысли, что он снова будет прикасаться. Что его руки, его запах, его голос… что мне придётся звать его по имени отчеству, когда он ставит меня как собаку на колени.
Сметаю флакончики на пол одним махом.
Облокачиваюсь на руки, опуская голову вниз. В груди снова раздирает.
Иногда я думаю, что если бы меня после этого просто рвало – было бы честнее. А так… всё держится внутри и гниёт… там же.
Переворачиваю телефон экраном вниз, очень аккуратно, как будто от этого что‑то зависит. Вдох. Выдох. По привычке начинаю считать «раз‑и‑два‑и‑три‑и…» – чтобы хоть как-то выровнять дыхание.
За дверью кто‑то смеётся. В чате наверняка пишут, кто где будет ужинать, с кем собирается идти в кино, кто «как устал, но счастлив», у кого сопливые племянники.