Виктория Карманова – Осколки рассвета (страница 6)
Ди перехватил ее запястье, нащупав под кожей учащенный пульс — точь-в-точь как у той девчонки с передозом, которую он откачал на днях. Он тогда еле успел: игла шприца дрожала в его руках, а ее зрачки были шире, чем люстры в этом блядском особняке.
— Не сегодня, — прошипел он, нарочито громко кладя на тарелку вилку для морепродуктов. Металл звякнул о фарфор, сливаясь с тиканьем напольных часов — точной копии тех, что отсчитывали секунды до его побега десять лет назад.
Устрица оказалась переперченной. Пряность въелась в язык, как въедались крики матери, когда он поджигал дом. Но он заставил себя проглотить, стараясь не слишком явно пялиться на Розмари. Однако та почувствовала его взгляд и улыбнулась.
— Дэниэл, расскажи о себе. Я тебя почти не знаю, — ее голос прозвучал мягко, почти певуче. — Дерек говорил, что ты музыкант, но больше из него не вытянешь.
Кайра, не упуская возможности подколоть, игриво подмигнула:
— Ой, Ди, а расскажи-ка им, как ты на том концерте в «К17» устроил перформанс. Помнишь того уебка, который кричал, что наши песни — полное говно?
Ди резко пнул ее под столом. Перед глазами мелькнуло размытое воспоминание — ноотропил29, виски, крики толпы. Он едва помнил, как пел, но отчетливо видел перекошенное злобой лицо того ублюдка, который посмел оскорбить их музыку.
— Ты же тогда… — Кайра не унималась, — снял штаны и обоср…
— Да, Розмари, я играю в группе, — резко перебил ее Ди, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Мы выступаем в клубах.
Он гордился тем поступком — парни потом ржали до слез, а Кайра запечатлела весь позор того типа на Polaroid30. Но сейчас, под теплым, чуть вопросительным взглядом Розмари, та пьяная выходка вдруг показалась ему по-детски жалкой. Не бунтом, а глупым ребячеством.
Розмари кивнула, ее голая лодыжка под столом скользнула вдоль рваного края его джинс. Ди дернулся, будто его ударило током. Не от боли — от этого нелепого контраста: ее гладкая, ухоженная кожа, пахнущая дорогим кремом, и его потрепанные джинсы, еще пахнущие дымом позавчерашнего концерта.
Этот мимолетный контакт — ее теплая кожа против его поношенной одежды — стал спусковым крючком. Потому что Розмари пахла чистотой и тем миром, который он когда-то знал: мальчик из хорошей семьи в отглаженной рубашке, игравший Шопена на рояле, что теперь стоял здесь, как надгробие его прошлой жизни.
В голове мелькнуло: 1978 год, дым, гитара, хриплый смех.
Никки рвет струны, Питер бубнит что-то про «сжечь этот город», а в углу — Джо и Джесси, будто застывший кадр из их школьных лет: она злится, он успокаивает, шепчет ей на ухо, едва слышно: «Ну хватит, ладно? На этот раз все будет по-другому. И он будет как ты…», как когда-то за партой в Шорт-Хиллз31, когда Ди еще верил, что они все выберутся куда-нибудь вместе.
Ди затягивается, наблюдая. Джо любит ее. Любит их. Но это уже не те дети, что играли Бетховена на школьном рояле и курили за спортзалом.
А скоро — сирены, арест, Питер в запое. Через месяц после того, как решетка захлопнулась за Джо, Джесси потеряет эту надежду. Выкидыш. Второй.
И в этом же году Ди уже режет вены в ванной.
Розмари осторожно коснулась его руки, вырывая из воспоминаний:
— Должно быть, у вас очень… экспрессивные выступления.
Ее пальцы были холодными — странно холодными для уютной столовой. Ди вдруг с болезненной ясностью представил, как она смотрит на ту похабную фотографию с концерта. Как ее глаза расширяются от шока. Как что-то чистое и светлое в ее взгляде гаснет.
— Это было… — он начал и замолчал.
Как объяснить то, что сам до конца не понимаешь? Как рассказать про грязь под ногтями и рваные кроссовки, про вонь дешевого бара и хруст разбитых бутылок под ботинками? Про то, как музыка становится единственным способом доказать, что ты еще жив?
— А вы… часто выступаете? — спросила Розмари. Ее голос звучал, как тихий перебор струн.
Ди закусил губу. Он мог бы рассказать, как Никки писал тексты под горящую гитару, изгибаясь в очередном припадке, а Джо выбивал ритм даже в тюремной камере. Как Питер, напившись, сочинил их лучший хит на салфетке в баре. Никки, Джо, Питер и он, Ди — они были не просто группой, они были бандой. Они всегда были рядом друг с другом, поддерживая и вытаскивая друг друга из самых темных мест. Музыка была их единственным спасением, их способом справляться с жизненными трудностями. Но вместо этого пробормотал:
— У нас напряженный график.
Его взгляд сам собой потянулся к роялю. Пальцы непроизвольно сжались, нервно подрагивая — он почти физически ощущал шершавую текстуру слоновой кости под подушечками, холодные клавиши, отзывающиеся едва заметной вибрацией.
Блядский Дерек.
Забрал его из родительского дома — не потому, что хотел сохранить память, а просто чтобы поставить в углу, как еще один трофей. Как доказательство, что даже это он умеет делать «правильно». Дерек ненавидел музыку. Для него рояль был всего лишь дорогой мебелью, обязательной в списке «идеального наследника»: винотека, библиотека, концертный Steinway…
А Ди…
Ди сходил с ума от одного только вида этого рояля.
Он помнил, как в шестнадцать прокрадывался в гостиную ночью, босыми ступнями нащупывая холодный паркет, чтобы играть, пока дом не проснется. Как после побега сочинял мелодии, стуча пальцами по столу в дешевых забегаловках — у них не было денег даже на подержанное пианино, не то что на такую махину. Как однажды, пьяный и злой, час простоял у витрины музыкального магазина, глядя на вертикальное «Baldwin Hamilton»32 за 300 баксов — и ушел, так и не зайдя внутрь.
Он написал десятки песен.
Для рояля, который теперь молчал в углу, как предатель.
Для Никки, который смеялся, заливая героин в вену: «Напиши-ка нам что-нибудь веселенькое, Бетховен».
Для Мэри и Джона — они умерли в один день, обнявшись, будто даже смерть не могла их разлучить.
Для Джека, который так и не увидел весну.
Для Рейчел, которая так и не стала женщиной — только на надгробии.
Для бездомного у метро «Астор Плейс»33, напевавшего блюз на разбитой гармошке.
Для Элис — шестнадцатилетней проститутки, смотревшей на его слова о любви, как на бред с другой планеты.
Для той девчонки на углу 42-й и Бродвея34, чьего лица он не разглядел, чьего имени не спросил, но чьи слова «ты меня спас» врезались в память острее бритвы и жарче похмелья — слова, которые дали ему силы выживать все эти семь лет.
Для Анастасии Петровны. Маленькой, сухонькой бабушки в стоптанных валенках, которая волновалась, чтобы «ребятки» поели.
Для девушки с алыми губами, чье лицо стерлось из памяти, но чьи пальцы он помнил — холодные, дрожащие, липкие от его крови, когда она вытаскивала его из ванны в том проклятом 78-м.
Для матери, которая когда-то плакала, услышав, как он играет Шопена, — до того, как научилась ненавидеть его музыку.
Для всех тех, кто не дожил до того, чтобы увидеть, как их мечты превращаются в пыль.
А еще — для того самого Ди, что однажды простоял час у витрины музыкального магазина, глядя на «Baldwin» за 300 баксов, но так и не зашел внутрь. Потому что деньги были нужны на похороны Колина.
Сыграть бы сейчас, прикоснуться к любимому инструменту. Рассказать Розмари, как жестокая реальность сломала им мечты, но не сломала их…
Ди представил, как прикоснулся бы к клавишам, выдохнув все: голодные концерты в подвалах, ночные вызовы, старые песни, которые они пели, спасаясь от черной дыры отчаяния…
— Музыка помогает, — внезапно вырвалось у него.
Розмари улыбнулась, и в ее глазах вспыхнуло что-то настоящее. Кайра лишь фыркнула, разглядывая свои облупленные черным лаком ногти.
Он не добавил, что музыка — единственное, что удерживает его от края. Не сказал, что вчера, вытаскивая ребенка из-под обрушившейся балки в горящем сквоте35 на Крестоне36, механически повторял в такт компрессиям37 ритм «Staying Alive»38, чтобы не слышать ни материнских рыданий из дыма, ни криков «Fuego!»39 за спиной.
Розмари проследила за направлением его глаз. Черный лакированный корпус отражал дрожащий свет люстры, будто подмигивая.
— Дерек говорил, ты прекрасно играешь, — ее голос прозвучал мягко, перекрывая звон бокалов. — Сыграй что-нибудь. Пожалуйста.
Тишина упала как нож. Дерек застыл с вилкой в воздухе, кусок ростбифа капнул соусом на скатерть.
— Он играл. Когда-то, — скривился Дерек, но в его голосе прозвучало что-то странное — не насмешка, а скорее… досада? — Но это было давно. Теперь он, наверное, только на гитаре бренчит.
Ди уже вставал, слыша в ушах гул собственного сердца — тот самый, что сопровождал его на вызовах, когда счет шел на секунды.
— О, это будет весело! — Кайра хлопнула в ладоши, ее голос звенел, как разбитая бутылка. — Ди, покажи этим зажравшимся свиньям, как надо играть!
Его пальцы коснулись клавиш прежде, чем он успел передумать. Холодная слоновая кость встретила кожу как старый друг.
Сколько раз он просыпался ночью от кошмара — он нажимает на клавиши, но звука нет. Сколько раз он торчал возле старенького пианино в приюте Святой Марии, мучая несчастный расстроенный инструмент до боли в пальцах. Сколько раз он долбил чертов синтезатор у Билли. Это все было не то. Словно все время трахал дешевых шлюх — а тут жизнь подарила ему настоящую любовь.
Глубокий вдох. Дрожь в руках. Пауза. Как перед прыжком.