Виктория и Сергей Журавлевы – Точка после «ять» (страница 7)

– Скажи, а кто может подавать жалобы и прошения? Только вдова? – насторожился я.

– Любой близкий родственник, – обрадовал меня своей осведомленностью Данилевский.

Но Аглая вздохнула:

– Ну и что это даст? Вот возьмутся опрашивать подписавшихся свидетелей, так Шепелевский, например, наверняка будет мертвецки пьян, и от него вовсе ничего не добьешься. Его после запоя только батюшка и мог в человека превратить! Мы его даже ни разу не видали после нашего приезда.

– А кем вам приходился Шепелевский? – спросил я.

– Арефий Платонович был одним из батюшкиных приказчиков. Тот его давно, до моего рождения, из Самары в Москву призвал. Когда-то он был вполне надежным работником, но последние лет пять дела у него с выпивкой все хуже, особенно после больших праздников. Отец его жалел, не гнал прочь, доверял ему. Но… Нет, в суде его слова и в грош ставить не будут!

– Зачем же останавливаться перед первым же препятствием? – воскликнул я. – В завещании стояла еще подпись некоего Семена Осиповича Хаймовича. Вы что-нибудь слышали об этом человеке?

– Нет, – покачала головой Аглая. – Я, как и маменька, впервые увидела это имя. Но, наверное, нужно справиться у отцовых компаньонов. Батюшка ведь со многими купцами дела вел. Те, быть может, это имя слыхали.

За нашими спинами вдруг загрохотали колеса. Мы обернулись. По почти пустой улице неслась бричка. Сквозь поблескивавшую на солнце листву и кусты, отделявшие мостовую от бульвара, сложно было что-либо точно рассмотреть, но было очевидно, что лошадь понесла и уже не слушается возницу. Затем кто-то вскрикнул, и раздался звук, будто мешок с картошкой бросили на деревянный пол. Экипаж понесся дальше и исчез за поворотом. Все стихло.

Потом на противоположной стороне мостовой, опустившись на панель, тонко и пронзительно закричала какая-то женщина. Улица будто очнулась. Из дверей домов, из лавок, из выходивших на бульвар переулков стали появляться люди. Они тоже что-то кричали друг другу и размахивали руками.

Мы, словно онемев, подошли ближе. На дороге, разметав в стороны ноги и руки, ничком лежал человек в строгом черном костюме. Его цилиндр откатился в сторону, и теплый ветер теребил пряди тонких седых волос, обрамлявших блестящую лысину. В нескольких саженях от нас в грязи валялась раскрытая и разорванная кожаная папка с золотым гербом.

Половые, выбежавшие на шум из ближайшего трактира, перевернули лежащего. Лицо его было мертвенно бледным.

Аглая вскрикнула. Я тоже узнал погибшего. Мы постояли еще немного, а потом развернулись и пошли прочь от этого страшного места. По бульвару за нашими спинами летели, подгоняемые ветром, гербовые листы с печатями, рассыпавшиеся из разорванной папки Игнатия Фроловича Рыбакова, личного юриста купца первой гильдии Петра Устиновича Савельева.

Глава IV

Проснулся я, когда за окном уже вовсю светило солнце, приближаясь в движении своем к зениту. Голова мучительно ныла. Медленно, как тяжелый сон, в памяти всплыли печальные события вчерашнего дня.

Первым делом я распахнул окно, и в комнату ворвался теплый свежий ветер. Затем я добрался до умывального прибора и, зачерпнув руками прохладную воду, омыл лицо. Стало чуть легче. Придя немного в чувство и одевшись, я спустился вниз.

Там коридорный передал мне два письма. Первое было от Надежды Кирилловны: она настоятельно просила меня пожить в ее доме до выяснения всех обстоятельств, связанных с дядюшкиным завещанием. Во втором Аглая писала, что убедила Надежду Кирилловну пригласить меня к ним в дом, и просила не отказываться. Не теряя времени понапрасну, я оставил у коридорного записку для Данилевского с сообщением о своем переезде, собрал вещи, расплатился и покинул гостиницу.

У ворот дома Савельевых меня встретил уже знакомый лай собаки, но на этот раз я беспрепятственно добрался до крыльца. Откуда-то из глубины дома доносились голоса: Надежда Кирилловна явно чему-то возмущалась, Аглая же говорила сдержанно, но было ясно, что они о чем-то спорят.

Осторожно постучав в приоткрытую ради сквозняка дверь, я вошел в переднюю. Разговор стих. Навстречу мне из столовой вышла Надежда Кирилловна.

– Вот и вы, голубчик! А Маша как раз должна была подготовить для вас комнату. Уже все, полагаю, и готово. Чай подадут через три четверти часа, и вы как раз успеете освоиться. Маша! – Хозяйка хлопнула в ладоши, призывая к себе где-то замешкавшуюся горничную. – Проводи гостя!

Я в знак благодарности поклонился.

– А у меня еще столько забот! – продолжила тетка. – Вот еще и приказчик наш попросил рассчитать его. Это ж надо – в такое-то время! Чую, перешел он, как и все мужнино наследство, к Кобриным, вот как пить дать. И ведь не совестно ему, нет. И все беды прямо одна за одной. Даже горничную не докличешься!

Из столовой появилась Аглая. Улыбнувшись мне, она сказала:

– Матушка, по-моему, Маша побежала встречать разносчика, ведь сегодня он обещал нам свежий филей. Михаила Ивановича я и сама провожу наверх, в его комнату. А вы отдохните, вам волноваться неполезно.

Отведенные мне покои были небольшими, но довольно уютными. Тяжелые темно-синие оконные гардины будто впитывали струившийся снаружи дневной свет, не позволяя лишнему проникнуть внутрь. Из-за гардин в комнату кокетливо заглядывали розовые бальзаминчики, сидевшие в горшке на подоконнике. У стены белела кровать, украшенная по углам четырьмя стальными полированными шарами и увенчанная горой пышных подушек. Тусклый медный умывальный прибор был доверху наполнен водой. Тут же стоял громоздкий старый сундук, готовый поглотить все мои скромные пожитки. У кровати в киоте на стене висела икона, настолько старинная и потемневшая, что разобрать изображенный на ней лик было весьма затруднительно.

Аглая гостеприимным жестом пригласила меня войти.

– Я очень рада, что вы перебрались к нам, – сказала она. – Теперь мне будет не так тревожно. Сегодня ночью я ни секунды не спала! Мне все казалось, что сейчас я увижу нашего поверенного. Глупости какие… А сегодня и наш приказчик заявил, что уходит от нас.

– К сожалению, я узнал об этом еще третьего дня, – ответил я. – В вашей лавке он беседовал с одним из князей Кобриных. Это же тот самый человек, что сидел рядом с нами в суде при оглашении завещания, верно?

– Да, это он, Стратон Игнатьевич Огибалов, главный управляющий в делах отца. – Аглая вздохнула.

Мы спустились в переднюю и вышли в сад. Стол под ветвистой яблоней уже был накрыт к чаю. Вокруг порхали бабочки, над самоваром вился дымок. Чуть поодаль, в глубине сада, белела маленькая беседка, окруженная пышными кустами боярышника и увитая лозами девичьего винограда. Мы проследовали к ней по хрустящему гравию дорожки и вошли внутрь.

Кузина села на скамейку.

– Аглая Петровна, – пробормотал я, примостившись рядом, – прошу вас простить мне мои вчерашние слова о наследстве.

Девушка покачала головой.

– Пустое… – ответила она. – Вам нечего виниться! Все вокруг будто помешались на этом наследстве: Огибалов, Шепелевский и прочие. Все, кому доверял мой отец. – Аглая усмехнулась. – Лет десять Огибалов был его правой рукой, и теперь оказывается, что он все знал? А через неделю-другую он просто займет свое место у Кобриных. Как гладко все у них.

– Но этого нельзя так оставить! – воскликнул я. – Нужно подать прошение о пересмотре!

Аглая лишь недоверчиво пожала плечами.

– Самовар еще не готов, – ответила она, – а мне так не хочется сидеть на месте.

Мы вышли за ворота. Тишь и уединение беседки сменились шумом улицы, грохотом повозок и гамом пробегающих мимо стаек уличных мальчишек. Под сенью склонившихся над улицей зеленых вязов, посаженных по обе стороны дороги, мы пошли к золотившейся невдалеке церкви.

Знакомую долговязую фигуру Данилевского я заприметил еще издали. Он махнул нам рукой с противоположной стороны улицы и прыгнул на мостовую, чуть не оказавшись под колесами несущегося по ней шарабана.

Наконец он поравнялся с нами.

– Мне удалось выяснить много занятного, – выдохнул Андрей. – Но приятного мало.

– Да не томи ты со своими реверансами, – не выдержал я.

Данилевский выразительно огляделся. Аглая, поняв, чего тот опасается, свернула за угол и повела нас за собой каким-то узким тихим переулком.

Немного помолчав, Данилевский наконец начал свой рассказ:

– Я дал по гривеннику парочке мальчишек-посыльных из лавки Савельева, чтобы они мои записочки снесли по адресу, да заодно мы с ними очень душевно поболтали. Я им рассказал в красках о вчерашнем ужасном происшествии на бульваре у здания Гражданской палаты, а они мне – о последних днях жизни купца Савельева. Говорят, хозяин чувствовал себя вполне сносно, из дому, правда, не выходил, но делами занимался. В день его смерти посыльные ходили от него с корреспонденцией к купцу Винокурову: у партнеров намечалась крупная сделка по продаже леса. Записки носили несколько раз…

– Именно это вы и хотели нам сообщить? – не оборачиваясь, перебила Данилевского Аглая. – Что мой отец до последнего своего дня оставался трудолюбивым человеком?

– Нет, главное не это! – с нажимом ответил, глядя ей в затылок, Данилевский. – Посыльные видели в день смерти Савельева у ворот его дома карету князей Кобриных. И на следующий день она тоже там появлялась несколько раз. Уверяют, что не могли ошибиться, ибо очень уж хорошо ее знают. Подозреваю, что свидетелей сего факта найдется гораздо больше, если принять во внимание, как о том судачат в городе…