Виктория и Сергей Журавлевы – Точка после «ять» (страница 6)

Барсеньевы в тексте завещания не упоминались.

Меня бросило в жар. Стало нестерпимо душно. Сердце билось неимоверно. Значит, все кончено?

Оглядевшись, я заметил в последнем ряду младшего Кобрина: он ухмылялся в свои реденькие усики и, казалось, с затаенным удовольствием наблюдал за реакцией окружающих. А зал сперва на несколько мгновений замолчал, будто уясняя услышанное, а потом по толпе пробежал ропот. Он словно вывел Надежду Кирилловну из недолгого оцепенения, и та, недовольно дернув плечами, поднялась с места.

Впрочем, сей факт не привлек к себе никакого внимания: поверенный уже дочитал очень лаконично изложенное завещание и кивнул головой с чувством выполненного долга.

Все в зале разом заскрипели стульями, заговорили, засмеялись. Некоторые бросились поздравлять младшего Кобрина, и мне было гадко созерцать эту липкую, льстивую, услужливую радость.

Надежда Кирилловна, окинув взглядом зал так, что шум стих, поправила на плечах шаль и подошла к столу. Мы с Аглаей последовали за ней.

– Когда же, любезный Игнатий Фролыч, мой муж подписал сию бумагу? – спросила поверенного вдова.

– За день до кончины своей, Надежда Кирилловна. Особливо меня для такого случая вызвал.

– Да, все верно, это рука Петра Устиновича. – Тетка, взяв лист, рассматривала аккуратные округлые буквы завещания. – Ну что же, я его на том свете спрошу, за что он мне такой позор учинил. А вы? Как вы-то поставили подпись под подобным документом? Вы ведь в нашем доме всегда столовались, я вас за друга почитала…

– Прошу простить, Надежда Кирилловна, но время не терпит. Позвольте откланяться. Я всем, чем мог, вам послужил.

Поверенный протянул было руку за бумагой, однако Надежда Кирилловна прижала лист к груди.

– Нет уж, голубчик, я на него еще полюбуюсь, – остановила она законника тоном, не предполагавшим возражений.

Игнатий Фролович кивнул секретарю. Тот подал поверенному его цилиндр и темную кожаную папку с золотым гербом, а сам взял со стола открытую шкатулку и встал с нею в руках рядом с нами. Поверенный же, не обращая внимания на зашумевшую снова толпу и нескольких попытавшихся догнать его репортеров, быстрым шагом покинул зал.

Мы с Аглаей смотрели на документ. Завещание как завещание: витиеватые строчки на именной гербовой бумаге, имя «Петр Савельев» внизу, личная подпись, дата. Ничего необычного.

– Нет, это просто какой-то позор, – вздохнула Надежда Кирилловна. – Ничуть не похоже это на моего Петра Устиновича. Быть такого не может! Иль по болезни не в себе был? Чтоб мне лишь вдовью долю оставить? А как же Аглая? – Она взглянула на дочь.

Аглая выглядела бледнее обычного.

– Ну, полно, матушка… Здесь все только на нас и смотрят. – Кузина взяла у матери лист и передала его мне. – Вот, Михаил Иванович, взгляните и вы внимательнее.

Я стал изучать подписи, скреплявшие завещание. Кроме имени поверенного, тут упоминались еще три фамилии.

– Надежда Кирилловна, позвольте поинтересоваться: кто такой господин Шиммер? – спросил я, перекрикивая гомон, царивший в зале.

– Так это врач наш! Пользовал он Петра Устиновича уже лет десять как. – Вдова усмехнулась. – Говорила я мужу, что все врачи – шарлатаны, а немцы – так и вовсе мошенники. Вот и итог! Не написал бы он такого в здравом уме. Ах, и подпись врача тут же? Ну конечно! – Она всплеснула руками и, подхватив Аглаю под руку, стала пробиваться сквозь толпу к дверям.

Я бросился было за ней, но секретарь, придерживая шкатулку одной рукой, другой цепко ухватил меня за рукав и кивком головы указал на завещание. Я торопливо сунул ему бумагу и поспешил за теткой.

Мне пришлось пробиваться сквозь строй разделивших нас репортеров. Они наперебой что-то кричали, держа в руках свои записные книжки и огрызки карандашей, при этом не забывая широко расставленными локтями упорно оборонять свое место в толпе себе подобных. Поджав губы и не удостоив ответом или даже взглядом ни одного из них, моя тетушка прошествовала к выходу с высоко поднятой головой. С помощью нескольких хороших тычков я смог прорваться через всю эту ораву и догнать Надежду Кирилловну.

– А кто такие эти господа Шепелевский и Хаймович? – спросил я, теперь стараясь расчистить дорогу для нашего дальнейшего отступления.

– Шепелевский служил при нас, – бросила она, стрельнув в меня глазами и делая знак, чтобы я замолчал, – а другую фамилию я и не слышала никогда.

Я прикусил язык.

– Благоденствуйте, Надежда Кирилловна. – В дверях, сделав шаг навстречу, нам преградил путь князь Кобрин.

– Да уж какое благоденствие, Всеволод Константинович! – вздохнула в ответ вдова.

Князь ухмыльнулся:

– Не обессудьте! Мы с братьями всегда слушались Петра Устиновича во всех наших совместных делах финансового свойства, выполним его повеление и теперь.

Он кивнул Надежде Кирилловне в знак прощания и, развернувшись на каблуках, вышел.

Я глядел ему в спину, и меня переполняло негодование. Вот подлец! Почему человек, осознанно совершая подлость, ничуть не стесняется этого, а прямо смотрит в глаза и смеет подтрунивать над обманутыми?! Нет, не может это завещание быть настоящим. Не верю! Не мог мой дядя оставить хоть сколько-нибудь этим высокомерным вертопрахам.

Мы в молчании покинули здание Гражданской палаты. Когда мы вышли на воздух, я услышал, что шедшая за мной под руку с матерью Аглая облегченно вздохнула. У меня тоже голова шла кругом от спертого воздуха зала, от тесноты, от всего увиденного и услышанного.

– Едемте домой, – решительным тоном промолвила Надежда Кирилловна, направившись к поджидавшему нас у ворот экипажу, запряженному шестеркой лошадей.

Аглая вздрогнула.

– Мне бы пройтись, матушка! Нехорошо что-то… – попросила она.

– Это меня не удивляет. – Надежда Кирилловна окинула дочь взглядом и обратилась ко мне. – Так что вы, Михаил Иванович, уж сопроводите сестрицу, будьте так любезны!

Я поклонился ей в ответ.

Слуга захлопнул за теткой дверцу. Экипаж выкатился через широко распахнутые ворота на улицу и под звон конских подков загромыхал по мостовой, распугивая собак, галок и зазевавшихся прохожих.

Мы с Аглаей с минуту смотрели ему вслед, потом молча переглянулись и прошли несколько шагов вдоль по улице.

– Клянусь весами Юстиции, билет в зал суда явно стоил своих денег, – прозвучал вдруг за моей спиной знакомый голос.

Я обернулся и увидел Данилевского. Его изумрудный студенческий китель был вычищен, пуговицы на сюртуке и кокарда на фуражке горели медным огнем, сапоги блестели, перчатки сияли белизной. На долю секунды я даже засомневался, он ли это, но веселый, чуть ироничный голос не позволил мне ошибиться.

– А я на правах родственника не заплатил за вход и, как видишь, неплохо выгадал на этом, – горько пошутил я в ответ. – Как оказалось, даже вдова и дочь покойного имеют самое отдаленное отношение к завещанию.

Студент поклонился стоявшей рядом со мной Аглае. Я поспешил представить его кузине.

В эту минуту у ворот Гражданской палаты остановилась двуколка, из которой появилась тонкая девичья фигура. Я сразу узнал Олимпиаду Андреевну. Она взглянула на распахнутые двери суда, из которых, оживленно беседуя, группками выходили посетители, и покачала головой. Потом она окинула взглядом улицу и, заметив меня с Аглаей, поспешила к нам.

– Так и знала, что опоздаю, – воскликнула Липочка. – Что, все уже разошлись? А я думала, вдруг, как и всегда, открытие заседания задержат? Много ли было народу? А репортеров?

– Все досталось Кобриным, – перебил ее я.

Олимпиада осеклась, перевела ошеломленный взгляд с меня на Аглаю и пролепетала:

– Как?

Аглая сжала кулачки в тонких перчатках.

– Его убили. – Она сверкнула темными глазами. – Отец не мог такого написать! Он не мог им все отдать! Он не мог подписаться просто, как «Петр Савельев». Почетный гражданин и купец первой гильдии не мог так сделать. Такое просто немыслимо. Это сделали они! Сделали и подписью этой нелепой над нами посмеялись. Над нами всеми. И над вами, Мишенька, тоже.

Я покраснел.

– Душенька! – Липочка всплеснула руками. – Как же я могла такое пропустить? А что же вы теперь будете делать?

– Сперва давайте поскорее уйдем отсюда, – предложил Данилевский.

Мы вышли на бульвар. Тут было свежо и свободно. Изредка по мостовой вдалеке грохотали кареты, ландо и пролетки, здесь же деревья дарили нам тень и спокойствие.

– Если завещание подложное, разве нельзя это как-нибудь доказать и вернуть ваше добро? – спросила Липочка.

– Боюсь, это будет несколько сложнее, нежели описывается в дамских романах, – ответил ей Данилевский.

Липа метнула в студента недовольный взгляд.

Тот, совсем от того не смутившись, продолжил:

– Я как, надеюсь, будущий юрист, полагаю, что сейчас еще рано что-либо предпринимать. Объявленное завещание только принято к рассмотрению. В полиции должен быть документ с описью бумаг и имущества на момент смерти. Если родственники не согласны с завещанием и подозревают, что документ подложный, или же считают, что он подписан завещателем, который пребывал не в себе, или же что духовная грамота получена под воздействием угроз здоровью и жизни, то они могут направить жалобу в Московскую Управу благочиния.

– А если это не поможет? – спросила Аглая.

– А если это не поможет, то нужно будет обратиться с прошением на имя генерал-губернатора.