Виктория Холт – Расколотая корона (страница 46)
Юный Филипп нахмурился. Кто этот человек? С кем, по его мнению, он разговаривает?
Он сказал:
— Герцог Нормандский несколько дерзок.
Король расхохотался.
— Я пришел к вам не как герцог Нормандский, чтобы принести оммаж своему сюзерену, а как король Англии, который приходится братом королю Франции и в данный час видит, что этот брат остро нуждается в помощи.
— Я вас не понимаю, — ответил Филипп.
— Тогда позвольте мне объяснить. Мой добрый друг, король Франции Людовик, лежит на смертном одре. Пока он жив, может быть только один король Франции на деле, хотя другой — и по праву — тоже носит этот титул и, когда придет время, должен будет принять корону. В вашем королевстве есть достойные люди, которым не по нраву видеть унижение королевы и ее семьи.
— А разве им решать, нравится им то, что я делаю, или нет?
— Короли правят по воле народа.
— Удивительно слышать такое от короля Англии.
— Сильный король правит своим народом, и если он делает это хорошо, то какими бы строгими ни были его законы, если они справедливы, народ примет их и будет приветствовать его правление. Сильного и доброго короля уважает его народ, а без этого уважения корона сидит на голове непрочно.
Филипп опустил глаза. Он знал, что ему не сравниться с королем Англии.
— А теперь, — продолжал Генрих, — вам следует примириться с вашей матерью. Народу не нравится видеть вашу суровость по отношению к ней. Матери нации обратятся против вас и могут убедить своих сыновей сделать то же самое. Вам нужны услуги таких людей, как ваши дяди. Призовите их ко двору. Выслушайте, что они скажут. Король не обязательно следует советам своих министров, но он их слушает.
Юному Филиппу было нелегко противостоять доводам Генриха, и еще до окончания беседы он решил призвать обратно свою мать и принять дядей при дворе.
Когда граф Фландрский узнал о случившемся, он понял, что проиграл и должен временно отступить с поля боя.
Именно в это время болезнь Людовика приняла более серьезный оборот.
В одну сентябрьскую ночь ему стало очень плохо, и стало очевидно, что конец близок. Адель была с ним в последние минуты, и это, казалось, утешило его. Филипп преклонил колени у его постели и плакал от раскаяния, ибо теперь, когда его заставили принять возвращение дядей и он снова был в дружеских отношениях с матерью, он осознал, как опрометчиво поступил и какое дурное впечатление произвел на своих подданных, пытаясь захватить корону, пока отец был еще жив.
Что до Людовика, он откинулся на подушки с безмятежной улыбкой на лице.
Это был конец. Он не сожалел, ибо жизнь его не была легкой. С тех самых пор, как он узнал, что ему суждено носить корону, он жил в страхе и часто тосковал по покою, который, как он верил, обретают люди церкви. Путь его часто был тернист. Он никогда не забудет криков мужчин и женщин, умирающих в битвах. Они преследовали его всю жизнь. Были и светлые моменты — с Алиенорой в самом начале; с его детьми и особенно с Филиппом.
Но все было кончено.
— Сын мой… — прошептал он.
Филипп поцеловал его руку.
— Благослови тебя Бог, сын мой. Долгого и счастливого правления. Прощай, Филипп, прощай, Франция.
И Людовик закрыл глаза и умер.
Глава XIII
БЕРЕНГАРИЯ
Ричард, герцог Аквитанский, ехал бок о бок со своим добрым другом Санчо, принцем Наваррским. Он редко отвлекался от непрестанной борьбы за удержание герцогства, но эту поездку он считал политической миссией, ибо ему нужно было просить короля Наварры об одной услуге.
Санчо, принц, известный как Сильный, пригласил его на турнир, который должен был состояться в Памплоне, а Ричард славился своим искусством в рыцарских поединках; более того, у него и принца Санчо было много общего, ибо, помимо того что они были отважными воинами, они были еще и поэтами.
При дворе Санчо Мудрого — отца Санчо Сильного — трубадуры процветали так же, как и в Аквитании. Так что, пока два юноши ехали на юг, им было о чем поговорить.
Ричард великолепно смотрелся на коне: высокий, со светлой, привлекательной внешностью, редкой в этих краях. Хотя он периодически страдал от мучительной болезни, известной как четырехдневная малярия, в остальном он был очень силен и здоров. Он подхватил эту хворь в ранней юности, без сомнения, из-за того, что часто спал на сырой земле в лагере. Его конечности дрожали, и это производило странное впечатление, ибо свирепость его холодных голубых глаз противоречила этой дрожи. Среди его солдат говорили, что, когда на него нападала лихорадка, он становился особенно свирепым, и те, кто не знал его хорошо, думая, что это может быть внешним признаком какой-то внутренней слабости, вскоре убеждались в обратном. Казалось, в нем жило непреодолимое желание опровергнуть эту дрожь. Его безжалостность возрастала, и он прославился своей жестокостью. Если к нему приводили пленника и тот выказывал признаки того, что может воспользоваться его состоянием, видя, как он дрожит, этого человека приговаривали к выкалыванию глаз, чтобы он никогда больше не видел дрожи Ричарда. Жители Аквитании начинали его бояться, а он еще не понял, что, хотя они и не были по натуре воинственны и их главной чертой была любовь к праздной жизни, поэзии и песням, они не были из тех, кто смирится с тиранией; и недовольство, раздуваемое стихами их поэтов, тлело и готово было вспыхнуть пламенем. В Аквитании назревала смута. Люди не хотели, чтобы ими правил этот норманн — ведь хотя его мать и была их собственной Алиенорой, а отец — сыном Жоффруа Анжуйского, по материнской линии он происходил от Завоевателя и тех варваров, что приплыли из северных земель грабить и покорять.
Сам Ричард знал, что единственный способ установить мир в Аквитании — это вернуть его мать. Она была их герцогиней. В их глазах ее брак с Генрихом Плантагенетом был катастрофой. Она сделала его их герцогом — факт, который они так и не приняли; и родила сыновей, таких как Ричард, которые принесли в Аквитанию неприемлемый для них образ жизни.
Конфликту не будет конца; и, осознавая это, он решил принять приглашение в Памплону, чтобы отвлечься и яснее обдумать сложившуюся ситуацию.
Пока они ехали бок о бок, а за ними следовала их свита, они пели, часто песни собственного сочинения. Песни Санчо светились теплом Юга; но те, кто слушал, улавливали, как и другие до них, нотку Севера в песнях Ричарда. Южные были томными, северные — полными силы.
Даже самые близкие к Ричарду люди думали: «Он не один из нас».
Когда они прибыли в Памплону, путники уже съезжались на турнир, который должен был состояться на большом лугу за стенами замка. Постоялые дворы были переполнены; у дороги стояли нищие, жалкие и хитрые; воры и бродяги смешивались с почтенными горожанами, все в поисках наживы. Были расставлены ларьки, на которых красовались всевозможные товары: пояса и пряжки, кошельки, шнурки, броши, бритвы, игральные кости, скребки для чешущейся кожи, выдровые шкуры для изготовления пелис, меха, превращенные в одежду, пестики, вино, шерсть, ячмень — словом, всяческие товары были выставлены напоказ.
Люди в благоговении замирали, когда мимо проезжала кавалькада. Они смотрели на своего красивого принца Санчо и испытывали некоторую опаску при виде Ричарда Аквитанского. В нем было что-то отталкивающее и в то же время завораживающее. Он был так высок; в этих краях редко видели такого высокого человека, и он сидел на коне так, словно они с животным были единым целым — каким-то странным существом с небес или из ада. Его репутация опережала его. Ричард, сын Генриха Плантагенета и Алиеноры Аквитанской, человек, поднявший на дыбы все свое герцогство, человек, стремящийся подчинить их себе ужасом.
Ходило много слухов. Он был таким же великим воином, как и его отец, а его отец был правнуком могучего Завоевателя, чье имя продолжало греметь по всей земле, хотя прошло уже много лет с его смерти. Говорили, что у Генриха Плантагенета много сыновей. Четверо от Алиеноры и еще больше от других женщин. Поговаривали, что они на самом деле не сыновья Плантагенета, а сыновья Дьявола. Глядя на этого высокого человека с волосами не то рыжими, не то желтыми, а чем-то средним, и с глазами голубыми и холодными, как лед, можно было поверить, что в этой истории есть доля правды.
Говорили, что, захватив город, он брал женщин, предавался разврату, а когда насыщался, отдавал их своим людям. Трудно было поверить в это, глядя на этого холодного человека, и было хорошо известно, что враги расскажут любую байку, чтобы его опорочить. Но в то, что он жесток, они вполне могли поверить.
Женщины тепло улыбались Санчо. Как же отличался их красивый молодой принц! Правда, рядом с другим он казался незначительным, но за это они любили его еще больше. Он был Санчо Сильный, который отличился в битвах и доставлял им такое удовольствие на рыцарских поединках.
— Да здравствует Санчо Сильный! — кричали они.
***
Король Наварры тепло приветствовал Ричарда. Он был в восторге, сказал он, принимать при своем дворе сына короля Генриха и королевы Алиеноры. Его сын Санчо часто рассказывал ему о талантах Ричарда, и он хотел с ним познакомиться.
Турнир начнется на следующий день, и он надеется, что Ричард доставит удовольствие зрителям, приняв в нем участие. Ричард заявил о своем намерении так и поступить.