Виктория Холт – Расколотая корона (страница 40)

Ночь была уже почти у порога.

Люди из его свиты будут встревожены его пропажей. Они сообщат отцу, и бедный старик обезумеет от горя. Пошлют поисковые отряды прочесывать лес… обыщут каждый уголок. Они должны скоро его найти. Отец разгневается на его стражу. Так им и надо! Но они скажут, что остались позади по его собственному приказу, и отец, вечно снисходительный, вечно стремящийся к справедливости, поверит им.

— Найдите же меня! — крикнул он.

Ответа не было, лишь шелест в ветвях, когда какое-то испуганное существо, встревоженное шумом, бросилось прочь.

Он испугался, потому что теперь стемнело. Неужели они его никогда не найдут? Тело горело; его бил жар. Он хорошо знал этот жар — своего старого врага. А с ним пришел и бред.

Ему почудилось, что он умер и попал в ад. Это и был ад. Вокруг кишели дьяволы, они пытались схватить его и утащить на вечные муки.

— Оставьте меня! — вскричал он. — Я король Франции. Скоро моя коронация, и тогда вы увидите.

Ему послышался издевательский смех, который будто говорил: «Там, где ты сейчас, нет разницы между королем и последним крепостным».

Этого не может быть. Короли одаривают аббатства, ходят в паломничества, сражаются в крестовых походах. Простые крепостные не могут этого делать. Это должно даровать богатым и знатным некую заслугу.

Но он никогда ничего этого не делал. И вот он, затерянный в лесу, и смерть манит его к себе. Где его отец? Где его стража? Где хотя бы его конь, который мог бы его утешить?

Он споткнулся и упал; трава, на которой он лежал, казалась сырой. Влага пропитала одежду, и он задрожал.

— Матерь Божья, помоги мне, — взмолился он.

Он почувствовал слезы на щеках. Сейчас он был не будущим королем Франции, а просто очень напуганным мальчиком.

Он снова нетвердо поднялся и поплелся вперед. Ему мерещится, или деревья стали реже? Он не был уверен, но эта мысль его утешила. Он хотел выбраться из леса, потому что лес был злом.

Одежда была мокрой, или это пот оттого, что жар немного спал? Теперь ему было холодно, он дрожал и от холода, и от страха.

Он умрет, если его не найдут. Когда он болел, король-отец созывал лучших лекарей страны, чтобы они ухаживали за ним; по всей стране возносились молитвы. Но сейчас он был один, и никто не знал о его страшной нужде.

— Только Бог может мне помочь, — пробормотал он. — О Боже, прости мне мои грехи. Дай мне шанс спасти свою душу.

Это был один из тех редких случаев, когда он испытал смирение.

Словно в ответ на его молитву, он увидел сквозь деревья небольшую поляну и тусклый свет. Его сердце подпрыгнуло от радости.

— Благодарю тебя, Боже, — прошептал он. — Ты услышал мою молитву.

Он побрел к свету. Свет исходил из домика, который был немногим больше хижины. Он сумел добраться до двери и заколотил по ней кулаком, а когда она открылась, рухнул к ногам старика.

— Помогите… — прошептал Филипп.

Старик опустился на колени и посмотрел на него. Затем он втащил его в дом.

Филипп лежал на полу, а старик подносил к его губам теплый суп. По тому, как он был одет, старик понял, что перед ним дворянин.

— Милорд, вы больны. Ваша одежда промокла. Вам следует отдохнуть в моей скромной хижине, пока вы не поправитесь.

Филипп позволил снять с себя плащ. Ему стало лучше, отчасти от супа, но главным образом от человеческого общества.

— Скажите… королю, — пробормотал он.

— Милорд.

— Я сын короля, — сказал он.

— Милорд. Так вот оно что.

Старик преклонил колени.

Это была та самая старая история, в которой он так мечтал сыграть главную роль, но как же не похожа была явь на его воображение.

— Я заблудился и болен. Прошу, пошлите к королю без промедления.

— Мой сын сейчас же пойдет, милорд, — сказал старик. — Вам следует остаться здесь и согреться. Я могу дать вам только старую одежду, которую, как вы можете подумать, вам носить не подобает.

— Позвольте мне укрыться здесь и пошлите весть моему отцу, — сказал Филипп.

— Мы всего лишь скромные угольщики, милорд, — сказал человек, — но мы добрые и верные слуги короля. Я пошлю сына без промедления.

Филипп кивнул и закрыл глаза.

***

Только на следующее утро прибыла стража из замка. К тому времени Филипп уже бредил.

Угольщику за участие в этом приключении дали кошель, полный золотых монет, который сделал его богаче, чем он мог бы стать за всю жизнь работы, а Филиппа увезли в замок.

Его организм был недостаточно крепок, чтобы вынести такое испытание, и он был очень болен — так болен, что казалось весьма вероятным, что он не выживет.

Людовик был вне себя. Воистину, это была кара за его грехи; ему нужно было отправиться в тот крестовый поход с Генрихом. Это был его единственный сын, которого он планировал короновать с пышностью, необходимой для такого случая, а Бог грозил отнять его.

Он плакал, он молил, он советовался со своим родичем, графом Фландрским, который сам недавно вернулся из крестового похода, после чего верил, что грехи его смыты. Граф был человеком сравнительно молодым, у него оставалось еще вдоволь времени, чтобы совершить новые грехи и искупить свежую партию, а потому он пребывал в особенно бодром расположении духа.

Людовик не мог спать, так велика была его тревога. Он послал за своими министрами и сказал:

— Я уже не молод. Сомневаюсь, что смогу зачать еще сыновей, а если бы и смог, то он был бы еще младенцем, когда меня призовут. Бог карает меня. Я это чувствую. За что он так со мной? Филипп никогда не был так крепок, как мне хотелось бы, и я всегда боялся, что с ним случится нечто подобное.

Его министры напомнили ему, что юный Филипп еще жив, и лекари ухаживают за ним. Есть все шансы, что он выживет.

Но когда Людовик увидел лекарей, они были очень серьезны. Сын короля был в сильном жару. Он бредил и все время кричал, что деревья — его враги, и они пытаются схватить его и превратить в одного из них.

Королевские советники предостерегали его, что следует поберечь себя. Ведь умри он сейчас, когда его единственный сын в таком состоянии, это обернется для Франции катастрофой.

Людовик сокрушался, что еще не отправился в крестовый поход, который они с Генрихом задумали, и, думая о Генрихе, вспомнил о Томасе Бекете, том великом и добром человеке, что был так жестоко умерщвлен на камнях Кентерберийского собора. Лекари дали ему успокоительное питье, сулившее мирный сон, и, лежа на своей постели, на грани сна и бодрствования, он пережил нечто странное, что счел видением.

В комнате был Томас-мученик.

— Это и вправду ты, друг мой, Томас Бекет, архиепископ Кентерберийский? — спросил король.

— Это я, — ответил призрачный образ.

— Ты пришел с Небес, где удостоен почета? — спросил король.

— Я пришел к тебе от Бога, — был ответ. — Отправляйся в Кентербери, смирись у моей гробницы. Исповедуй свои грехи и проси прощения. Если я заступлюсь за тебя, сын твой будет тебе возвращен.

Король сел в постели. Он дрожал. В опочивальне он был один.

Он был убежден, что святой Томас Бекет посетил его и спасет жизнь его сына.

***

Отправиться в Кентербери! Его министры были встревожены. Отправиться во владения своего старого врага, короля Англии!

— Вы забываете, — сказал Людовик, — что теперь мы друзья. Мы принесли клятву в этом и собираемся вместе в крестовый поход.

— Неразумно слишком доверять королю Англии, — советовали министры.

— Теперь я ему доверяю, — ответил Людовик. — Более того, святой Томас велел мне идти. Если я не пойду, мой сын умрет. Даже если бы я подозревал вероломство со стороны короля Англии, я бы все равно пошел, чтобы спасти сына.

Они видели, что отговаривать его бесполезно.

Филипп, граф Фландрский, был взволнован этой перспективой. Он склонялся к мнению министров, что Людовику не очень разумно ехать в Англию, но предвкушение приключений всегда его бодрило. Жизнь стала немного скучной после его возвращения из крестового похода, и теперь он пытался снискать расположение юного Филиппа, ибо видел, что Людовику недолго осталось на этом свете, а морское путешествие, несомненно, станет для него тяжелым испытанием.

— Милорд, — сказал он, — надеюсь, мне будет позволено сопровождать вас.

— Я был бы рад этому, — ответил Людовик.