Виктория Холт – Расколотая корона (страница 26)

— Да, но титул! Не может быть двух королей в одном королевстве. Я сделал тебя королем, сын мой, чтобы после моей смерти не было вопросов о том, кто мой преемник. Ты носишь титул, пока не примешь корону, а это ты сможешь сделать, лишь когда меня не будет здесь, чтобы ее носить.

— Я король лишь по имени. Вы — наш верховный господин. И все же вы не принимаете мой оммаж. Я не вижу для этого иной причины, кроме той, что вы меня не любите.

— Дорогой мой сын, если ты хочешь принести мне оммаж и дать клятву верности, то так тому и быть.

— О, отец, значит, вы и вправду меня любите.

Они обнялись, и король с чувством произнес:

— Мне приятно видеть тебя в таком раскаянии.

На щеках Генриха Молодого блестели слезы облегчения. Если отец примет его оммаж, значит, он в безопасности.

— Я распоряжусь, чтобы эта маленькая церемония состоялась без промедления, — сказал король, — ибо я вижу, что, пока этого не случится, ты будешь думать, что я все еще негодую на тебя. С тобой обойдутся так же, как и с твоими братьями, и тогда мы станем добрыми друзьями. Ибо это, сын мой, в наших общих интересах.

Генрих пошел к Маргарите и рассказал ей, что сказал король. Она была довольна.

— Но убедись, что он сдержит свое обещание. Ты знаешь его натуру. Он не всегда считает нужным держать слово.

Однако это обещание король сдержал.

Принесли святые мощи, и, возложив на них руки, Генрих Молодой принес клятву верности своему отцу.

— Я клянусь хранить вам верность перед всеми людьми и, покуда я жив, не помышлять о причинении вреда ни моим людям, ни людям короля, моего отца, что служили на войне, когда мы противостояли друг другу. Я буду следовать вашему совету во всех моих действиях.

Король слушал с нежно-ласковым выражением лица.

Когда клятва была принесена, он обнял сына.

— Отныне мы с тобой — лучшие друзья, и это благая весть для нас и для наших владений.

Вскоре после этого они отплыли в Англию.

Первой прихотью короля по прибытии было навестить Алису. Она уже не была тем ребенком, каким была, когда впервые стала его любовницей, ибо быстро повзрослела. Он все сильнее пленялся ею, ибо открывал в ней все новые глубины чувственности, а она при этом оставалась покорной и нетребовательной. Когда-то он думал, что Розамунда дает ему все, что нужно, но ей не хватало той сладострастной самоотдачи, которая все явственнее проявлялась в Алисе. Алиса была идеальной любовницей. В этом не было никаких сомнений. Он понимал, что Розамунда даже в самые страстные моменты, так сказать, украдкой оглядывалась через плечо, чтобы посмотреть, не присутствует ли при этом ангел-летописец. Такая любовь должна поглощать без остатка; в ней нет места мыслям о расплате. Если та и придет, то пусть придет позже.

Ему хотелось проводить с Алисой больше времени.

— Но теперь, когда я в Англии, — сказал он ей, — мы будем видеться чаще. Ты всегда будешь так же сильно ждать меня?

Она заверила его, что да.

Он не стал говорить ей, что ее нареченный Ричард требует ее к себе. Не в его правилах было портить такие мгновения. Кроме того, его занимали другие дела. Все его мысли занимал сын Генрих, которого он твердо решил держать при себе. И не только потому, что не доверял ему — он искренне хотел обучить его искусству правления. У Генриха Молодого было много хороших качеств. Он был очень красив и весьма обаятелен. Он обладал достоинствами, которых никогда не было у его отца. Но он был легкомыслен, ему не хватало отцовской самоотдачи. Он еще не понимал, что для управления королевством — особенно таким обширным — правитель никогда не должен позволять удовольствиям мешать своему долгу перед короной. Он мимолетно подумал о своей Алисе. Что ж, он поправил себя: почти никогда. А если тайна о том, что он сделал любовницей невесту Ричарда, выйдет наружу, он справится с этой бедой, как справлялся с другими. Он будет настаивать на разводе. Он предложит Людовику брак для его дочери… брак с королем Англии. И ничто не обрадует того больше.

К тому же, когда за плечами годы успешного правления, можно позволить себе риск, на который не пойдет неопытный человек.

Так что этим вопросом со своей восхитительной Алисой он займется, когда придет время.

Одним из его первых долгов в Англии было посетить раку святого Томаса, чтобы почтить святого, который теперь был его добрым другом и радел за него на Небесах. Теперь был новый архиепископ, Ричард, приор Дуврский, который был единогласно избран и занимал свой пост уже почти год. В день его избрания от папы пришла весть, что имя Томаса Бекета внесено в список святых.

Ричард, казалось, не будет смутьяном, и за это король был благодарен. Он мог поздравить себя с тем, что все сложилось как нельзя лучше.

Когда он ехал в Кентербери с Генрихом Молодым подле себя, ему доставили грустную весть от графа Гумберта Морьенского. Его маленькая дочь Алиса, обрученная с принцем Иоанном, скоропостижно скончалась. Король на мгновение был встревожен, но затем ему пришло в голову, что с улучшившимися перспективами Иоанна можно будет заключить и более выгодный брак. Так часто случалось, что эти помолвки ничем не кончались. Детей обручали еще в колыбели, и неудивительно, что, пока они росли, происходили события, мешавшие их браку.

Иоанн снова стал свободной фигурой в политическом торге, и его отец будет начеку в ожидании более выгодного предложения.

А теперь — в Кентербери.

Король наблюдал за сыном, пока они ехали. Слишком красив, все еще немного обидчив. И как он настаивал на том, чтобы его оммаж был принят. Почему? Неужели он и вправду осознал всю глупость своих поступков?

Он с удивлением обнаружил в себе нежность к своей семье. Ему хотелось бы иметь кроткую жену — Алису, конечно, — и выводок сыновей и дочерей, которые бы им восхищались, любили его и думали лишь о том, как ему служить. Неужели это было слишком много? Естественно, что отцы и сыновья должны трудиться вместе.

Что-то в семье пошло не так. По необходимости ему приходилось надолго отлучаться, а Алиенора… Все опять сводилось к Алиеноре. Большая ошибка, что он вообще на ней женился. Но так ли это? А как же Аквитания? Она была самой богатой наследницей в Европе, и считалось, что ему повезло ее заполучить.

Если он с ней разведется, то потеряет Аквитанию. Отрезвляющая мысль.

Но сейчас было не время думать об этом.

Они приближались к Кентербери.

— Смотри, сын мой, перед нами башня и шпили собора. Я не могу смотреть на него без душевного трепета.

— Это и неудивительно, отец, — ответил Генрих Молодой, — учитывая, что там произошло.

— Мне радостно, что я примирился с Томасом Бекетом. Мы теперь друзья, как и в начале наших отношений. Мы с тобой тоже друзья, сын мой. Наша сила — в нашем единстве. Всегда помни об этом. Я хочу, чтобы это знал ты и знала вся Англия. Вот почему я собираюсь объявить, что мы с тобой принесли друг другу клятву верности. Кто посмеет пойти против нас, когда мы стоим вместе?

— Все знают, что мы друзья, отец.

— Те, кто близок к нам, да… но я хочу, чтобы знали все, поэтому я сделаю публичное заявление, чтобы ни у кого не осталось сомнений.

— Что вы имеете в виду, отец?

— Не бойся, сын мой, ты увидишь.

***

Генрих увидел.

Король провел некоторое время с новым архиепископом и остался им доволен.

Он сказал архиепископу, что желает, чтобы тот созвал всех епископов в Вестминстер, и сам он должен их сопровождать. Он прикажет всем рыцарям и баронам присутствовать, ибо ему нужно сообщить им нечто важное.

— Что это за совет, отец? — спросил Генрих Молодой.

— Увидишь в свое время, — был ему ответ.

Там, в зале дворца, король и его сын сидели бок о бок на помосте, и Генрих-старший обратился к собравшимся.

Он созвал их не просто так.

— Вы видите меня здесь с моим сыном, — сказал он, — и видите, что между нами царит согласие. Вы прекрасно знаете, что еще совсем недавно положение было совсем иным. Но у меня для вас превосходные новости. Сын мой, король Генрих, пришел ко мне в Бюре и со слезами и в великом волнении смиренно молил о пощаде. Он просил меня простить его за то, что он сделал мне до, во время и после войны. Со всем смирением он умолял, чтобы я, его отец, принял его оммаж и клятву верности, заявляя, что не поверит в мое прощение, если я этого не сделаю. Я был тронут. Моя жалость была велика, ибо я видел, как он раскаивается, так унижаясь предо мной. Я отбросил былые обиды и позволил ему принести мне оммаж. На святых мощах он поклялся, что будет хранить мне верность против всех людей и следовать моему совету, и что он устроит свой двор и все свое государство по моему наставлению, и отныне во всем.

Молодой король почувствовал, как в нем вскипело яростное негодование. Да, он обещал это, но то, что отец устроил это публичное объявление, было унизительно до крайности.

Он привел его сюда, чтобы главные люди королевства знали: хотя он и носит титул короля, в Англии есть лишь один король, и каждый из них — включая его сына — его подданный.

Его негодование вспыхнуло. Ему хотелось вскочить и крикнуть, что он молил отца принять оммаж не из желания служить, а из страха перед тем, что с ним может случиться, если он не сделает такого заявления.

Он не станет терпеть такое обращение. Он дал клятву, но он будет ждать своего часа.