Виктория Холт – Принцесса Целльская (страница 73)

— Естественно, он оказался сильнее. Боюсь, мы навлекли беду на двор, когда привели сюда это создание.

Хотя Эрнст Август был склонен проявить снисходительность, герцогиня София винила во всем Софию Доротею.

— Похоже, она устроила сцену из-за любовницы мужа, — сказала София. — Разве она не понимает, что эта мелочь не имеет значения? Она пренебрегает своим долгом жены, когда ведет себя так глупо.

Сама София Доротея безучастно лежала в своей спальне, где отец посоветовал Георгу Людвигу навестить ее, что тот и сделал. Он спросил, как она себя чувствует, словно повторял неприятный урок, почти не обратил внимания на ответ, а затем молча посидел у ее кровати десять минут — предположительно, именно столько, сколько ему было велено, — после чего вскочил с явным облегчением и ушел.

София Доротея тихо плакала, когда свекровь подошла к ее постели.

— Прошу тебя, успокойся, — сказала герцогиня София. — Мы знаем, к чему привела тебя та вспышка гнева. Я пришла сказать тебе, что как только ты будешь в состоянии путешествовать — а врачи говорят, что это случится через день или два, — ты поедешь со мной в Херренхаузен на отдых. Уверена, это именно то, что тебе нужно.

Херренхаузен! И с герцогиней Софией!

Не будь она в такой апатии, что ей было почти все равно, что с ней станет, она бы рассмеялась с горечью или разрыдалась от отчаяния.

Херренхаузен — этот маленький замок, окруженный парком, к которому вели липовые аллеи, — был горячо любим герцогиней Софией, и с тех пор как у нее появились лишние деньги, она расширила и украсила его, хотя и не успела сделать все, что задумывала. В Херренхаузене она была счастливее, чем где-либо; там она могла вести жизнь, которая ей нравилась; там она могла приглашать мужчин и женщин, чьими интеллектуальными достижениями восхищалась и которым не было места в Ганновере, где, можно сказать, правила Клара фон Платен. Здесь она могла читать литературу многих стран, ибо была опытным лингвистом и, помимо немецкого, говорила на голландском, французском, итальянском и — конечно, лучше всего — на английском. Она любила обсуждать искусство, философию и литературу, и именно в Херренхаузене у нее была такая возможность.

В Херренхаузен она приехала с Софией Доротеей. «Может быть, — думала она, — мне удастся что-то вылепить из этой девчонки. Она умна, куда умнее, чем когда-либо будет Георг Людвиг; и ее воспитали так, чтобы она ценила искусство». Но девчонка была, как называла это София, истеричкой, что, по ее мнению, было следствием воспитания в Целле. Герцогиней Элеонорой Целльской можно было восхищаться за ее культуру, но она вырастила единственного ребенка в тепличной атмосфере, заставив поверить, что жизнь намного проще, чем есть на самом деле. София Доротея ожидала, что каждый брак будет похож на брак ее родителей. В те дни, когда София Доротея жила в Целле, отец души не чаял в ее матери, и между ними царило полное согласие. Потребовались годы упорного труда и тщательного планирования, чтобы разрушить эту гармонию, и это удавалось, но София Доротея не видела этого и все еще искала в собственном браке то совершенство, которое видела у родителей.

Герцогиня София не приглашала гостей в Херренхаузен в это время. Она хотела очень серьезно поговорить с невесткой, внушить ей чувство своего положения не только по отношению к Георгу Людвигу, но и как будущей Курфюрстине Ганновера.

Они разговаривали за рукоделием, ибо Герцогиня верила, что нужно шить для бедных и нельзя терять времени даром.

— Ты вела себя очень глупо, — сказала она Софии Доротее. — Георг Людвиг мог причинить тебе вред.

— Он уже это сделал.

— Чепуха, ты скоро оправишься от пары синяков.

— Оскорбление… унижение!

— Чепуха. Мы прикажем забыть об этом инциденте, и так оно и будет.

— Его поведение с фройляйн фон Шуленбург забыть будет нелегко.

— В этом ты глупа. Я не понимаю, как жены могут быть недовольны своими мужьями. Сколько бы мой муж ни изменял, это бы меня не встревожило. Для мужчины не считается дурным тоном водиться с любовницами — особенно если он занимает высокое положение.

София Доротея уставилась на свекровь.

— Я никогда не слышала подобных взглядов и не ожидала услышать.

— Это потому, что тебя воспитывали не в соответствии с рангом, который теперь твой.

— У меня было очень счастливое детство. Я нежно люблю родителей, а они любят меня. Какое воспитание может быть лучше этого?

— То, что дает понимание реальности и того, что на самом деле происходит в мире. Твоя домашняя жизнь сослужила тебе плохую службу, но теперь ты усвоила урок. Я бы хотела, чтобы ты поняла: я не потерплю твоих ссор с мужем из-за такого пустяка, как содержание любовниц. Это выказывает упрямство и дурной нрав и совершенно неподобающе.

— А что насчет Георга Людвига? Его поведение было подобающим?

— Он мужчина, и не жене его судить. Ты поступила глупо, и я прошу тебя больше так не делать.

— Я хочу поехать к родителям. Думаю, я бы быстро поправилась, если бы могла.

— Посмотрим. Я спрошу у Герцога, позволит ли он это.

— Позвольте мне вернуться в Ганновер и поговорить с Герцогом.

— В этом нет нужды. Я передам ему твое пожелание, и мы попросим его согласия. А теперь прошу тебя, продолжай работу. На эту одежду уходит слишком много времени. Мы скоротаем время за беседой, и я расскажу тебе, что сейчас происходит в Англии.

София Доротея думала: «Да, вот и ответ. Я поеду домой в Целле. Я возьму детей с собой и расскажу родителям все, что произошло. Тогда они не позволят мне вернуться. О да, я поеду домой в Целле».

— Разве это не чрезвычайное положение дел? — говорила Герцогиня. — Яков бежал… а Вильгельм… человек, за которого он выдал свою дочь… теперь на троне. Конечно, если бы у Карла был законный сын, этого бы никогда не случилось. Я знала, что будут неприятности, когда Карл умер. А теперь слушай внимательно: если у Вильгельма и Марии не будет детей, и у Анны тоже… ты знаешь, что это будет означать для тебя?

«Если я все расскажу дорогим Маман и Папа, они не откажутся позволить мне вернуться, — думала София Доротея. — Когда они узнают, что он едва не убил меня…»

— Ты слушаешь? Или для тебя это слишком сложно для понимания? Признаю, поначалу это может сбить с толку. Я следующая в очереди престолонаследия, ибо сын Якова в расчет не идет. После Анны я должна стать Королевой Англии. Не могу представить большей чести. И суть в том, что, когда я умру, Георг Людвиг станет Королем, и это сделает тебя Королевой Англии.

— Королева Англии, — повторила София Доротея, едва понимая, что говорит.

Вот он, ответ: домой в Целле, и, достигнув этого убежища, никогда не возвращаться, остаться там навсегда.

Эрнст Август жалел свою невестку. Он пожалел бы любого, кто состоит в браке с Георгом Людвигом, к тому же она была таким прелестным созданием. Если она хочет поехать домой навестить родных, пусть едет — и детей возьмет с собой.

Узнав, что дочь едет, герцогиня Целльская с восторгом принялась за приготовления; но поведение Софии Доротеи выдало ее истинные намерения, а шпионы Клары исправно докладывали ей обо всем, поэтому она поспешила уведомить Бернсторфа, что он должен подготовить герцога Вильгельма.

Клара и Бернсторф встретились на полпути между Ганновером и Целле, и Клара объяснила, что высокомерная юная София Доротея, и без того выказавшая отсутствие любви к мужу, устроила ему постыдную сцену из-за того, что он завел любовницу. Теперь она едет домой, чтобы рассказать обо всем «Маман и Папа».

— Вы многим обязаны Ганноверу, — напомнила Клара Бернсторфу, который был готов признать этот факт.

Теперь он был землевладельцем и мог бы, если пожелает, завершить карьеру в Целле и поселиться в собственном имении. Однако Клара указала, что Эрнст Август не одобрит подобного шага. Бернсторфу хорошо заплатили за его роль в устройстве брака, и теперь его долг — оставаться на посту и служить своему покровителю ради чести... и дальнейшего финансового вознаграждения.

Поэтому вместо того, чтобы жить в своих имениях, он довольствовался тем, что приумножал их и следил за тем, чтобы в Целле помнили о желаниях Эрнста Августа. Задачей Бернсторфа было постоянно создавать трения между Герцогом и Герцогиней, всегда быть наготове и указывать на моменты, когда казалось, что Герцогиня берет управление на себя. Он преуспел: Георг Вильгельм теперь почти никогда не обсуждал государственные дела с женой и почти по-детски настаивал на своем, даже во вред себе.

Элеонору печалил этот разлад, и она все больше обращалась душой к дочери и внукам, с которыми виделась так часто, как это было возможно. Но, конечно, визиты эти были недостаточно частыми. Герцогиня София никогда ее не любила, и потому Элеонора никогда не чувствовала себя желанной гостьей в Альте Пале или Херренхаузене; и хотя София Доротея приезжала в Целле с детьми при любой возможности, естественно, ее обязанности Кронпринцессы Ганновера не позволяли этим визитам быть частыми.

— Вы должны сказать Георгу Вильгельму, что его дочь ведет себя безрассудно и глупо, — настаивала Клара. — Она оттолкнула Эрнста Августа, вступив в заговор с младшими сыновьями — даже против собственного мужа. Она выказывает неприязнь к мужу, а потом впадает в истерику из-за того, что он заводит любовницу. Было бы хорошо, можете передать Георгу Вильгельму, чтобы во время этого визита он призвал дочь к ответу за ее поведение.