Виктория Холт – Принцесса Целльская (страница 74)

Бернсторф заверил Клару, что ей нечего опасаться. Он подготовит Георга Вильгельма; на том они расстались, и Бернсторф поскакал обратно в Целле, обдумывая жалобы, которые изложит своему господину, в то время как Клара отправилась в Ганновер.

Герцогиня Целльская была в восторге от приезда дочери. Она с нетерпением ждала, когда трубач на башне возвестит о прибытии, и, не успел кортеж из Ганновера достичь подъемного моста, выбежала навстречу, чтобы обнять дочь.

— Моя дорогая! Ну как ты? Ты выглядишь бледной! Это все дорога?

Герцогиня знала, что дело не только в дороге, и гнев на мгновение заглушил радость — гнев на тех, кто посмел сделать ее любимицу несчастной.

— А дети! — Глаза Герцогини наполнились слезами. — Какой маленький мужчина этот Георг Август! А где моя крошка София Доротея?

Она поцеловала девочку.

— Как ты похожа на маму, любовь моя, когда та была малышкой. Нет, сударь мой Георг Август, я про вас не забыла!

Дети были здоровы. О них беспокоиться не стоило. Озадачивала ее дочь. Няньки увели детей в приготовленные для них покои, а сама Элеонора повела Софию Доротею в ту анфиладу комнат, столь знакомую ей. Наблюдая, как дочь присела на кровать в алькове и оглядела комнату, задержав взгляд на четырех амурах, Элеонора поняла: София Доротея желает, чтобы это был не просто визит.

Она села на кровать рядом с дочерью.

— Как чудесно, что ты вернулась, родная.

София Доротея тихо плакала.

— Я была так счастлива здесь… — прошептала она. — Нигде больше… я не была так счастлива.

— Моя милая.

— О, Маман, если бы ты не была так добра ко мне, если бы любила меня меньше, если бы у меня не было идеальной матери, быть может, мне было бы легче все это вынести.

— Расскажи мне все.

— Я хочу вернуться домой, — всхлипнула Доротея. — Хочу никогда не уезжать, а остаться с тобой до конца жизни.

Пока Элеонора баюкала дочь, словно ребенка, она строила планы на будущее.

Втроем они собрались в комнате, которая раньше служила классной. Там, за столом, София Доротея и Элеонора фон Кнезебек учили уроки; они сидели у окна, глядя на ров, с восторгом вдыхая аромат цветущих лип или наблюдая, как ветви кланяются и раскачиваются на зимнем ветру. «Та же классная комната, все такое знакомое, — подумала София Доротея, — но от тех дней мира и удовольствия меня отделяет целая жизнь».

Вот ее мать, растерянная, словно гадающая, что могло привести к такой перемене, больше не всемогущая и не всеведущая, напуганная женщина, готовая молить за дочь. Но именно отец изменился, перестав быть той благосклонной фигурой из детства. Улыбка его была настороженной; теплота ушла из его взгляда. Иногда, когда он говорил, казалось, что он повторяет заученный урок.

Мать говорила:

— Но, конечно же, ты не хочешь, чтобы наша дочь сносила эти оскорбления... И более того! Георг Людвиг мог убить ее.

— Ты принимаешь это слишком близко к сердцу, дорогая. Софии Доротее нужно лишь вести себя с достоинством... брать пример со свекрови.

— Клара фон Платен никогда не ставила себя выше герцогини Софии, — вставила София Доротея.

— А эта женщина ставит себя выше тебя?

— Георг Людвиг игнорирует меня и постоянно находится с ней.

— Ты слишком импульсивна. Держись от них подальше.

— Но, — сказала герцогиня Элеонора, — нашу дочь оскорбляют Георг Людвиг и эта женщина.

— Говорю тебе, ты создаешь проблемы там, где их нет. И я слышал не самые лучшие отзывы из Ганновера о твоем поведении, дочь моя. Похоже, ты участвовала в заговорах — опасных заговорах — со своими деверями.

— Это ложь... выдуманная моими врагами.

— И все же прискорбно, что ты навлекла на себя подозрения. Должно быть, ты вела себя неосмотрительно.

— Вы встаете на их сторону против меня! — недоверчиво воскликнула София Доротея.

— Дитя мое, ты вела себя довольно глупо. Ты не можешь бросить мужа только потому, что решила, будто тебе больше хочется жить в родном доме.

София Доротея увидела ужас на лице матери и подумала: «Значит, мне здесь не остаться. Это больше не мой дом».

Ей было страшно. Ей нужно было, чтобы ее взяли под защиту. Она не могла объяснить им: «Я боюсь... боюсь будущего, когда вернется Кёнигсмарк. Я не знаю, что тогда случится... но если бы вы позволили мне остаться здесь... защитили меня от оскорблений мужа... от моей собственной глупости... возможно, я смогла бы наладить свою жизнь. Мать нужна мне как никогда прежде... вы оба нужны мне».

— Ты не можешь здесь остаться, — продолжал Георг Вильгельм. — Это должен быть лишь краткий визит... и ничего более. Даже долгое пребывание вызовет сплетни.

Мать встала; в ее глазах читался гнев; но София Доротея перехватила ее руку. Она чувствовала, что решение принято. Пути назад не было. Все, чему суждено случиться в будущем, решилось в этот миг.

— Не проси за меня, Маман, — сказала она. — Я не желаю оставаться там, где мне не рады.

— Георг Вильгельм, это же наша любимая дочь... — вскричала Элеонора.

Он не смотрел на них; он боялся, что, взглянув, проявит слабость, ибо любил их, и, как и дочь, был бы счастлив вернуться к прежним дням мира и довольства. Но тогда они управляли им. Он был ленив, уступал во всем, был посмешищем при дворе брата и при своем собственном. Ему нужно было показать себя мужчиной, главой дома, чье слово — закон.

— Я уже сказал тебе, — произнес он. — Это краткий визит. На следующей неделе София Доротея должна вернуться в Ганновер к мужу. А если он заводит любовницу... — Георг Вильгельм пожал плечами. — Это обычное дело. И ей следует обратить внимание на собственные недостатки, а не бежать в Целле жаловаться нам.

С этими словами он оставил их.

Они молчали, лишь глядя друг на друга. Затем София бросилась в объятия матери. Элеонора как могла утешала дочь. Она страдала вместе с ней — испытывала ту же муку и опустошение.

«Брошена собственной семьей!» — подумала София Доротея. Она никогда не поверила бы, что такое возможно. Знакомые комнаты утратили свое очарование. Они больше не были той гаванью, какой она их всегда считала. Зловещая атмосфера царила там, где раньше все казалось таким родным. Она ненавидела их, сказала она себе, даже больше, чем свои покои в Ганновере. По крайней мере, там она и не ожидала найти покой и утешение.

Мать старалась успокоить ее. Она должна вернуться в Ганновер, указывала она. Она должна попытаться быть счастливой.

Попытаться быть счастливой? Разве это возможно... в браке с Георгом Людвигом? О, дело не в том, что мать не понимала, просто она, как и София Доротея, знала, что потерпела поражение.

Она отдала бы жизнь за дочь, но что она могла дать, кроме совета? Поведение Георга Вильгельма ранило и сбивало ее с толку не меньше, чем саму дочь.

— Мы должны уехать отсюда, — сказала София Доротея Элеоноре фон Кнезебек, — и чем скорее, тем лучше. Было ошибкой приезжать. Я нашла здесь лишь новые несчастья.

Элеонора фон Кнезебек занялась приготовлениями. София Доротея холодно попрощалась с отцом и тепло — с матерью, и, гордо подняв голову, села в карету с детьми, Элеонорой фон Кнезебек и немногими слугами, которых привезла с собой.

Герцогиня Целльская смотрела вслед карете, пока та не скрылась из виду, а затем ушла в свои покои и осталась там. В своем кабинете Георг Вильгельм закрыл лицо руками. Он тоже был несчастен; но он был прав, твердил он себе. Союз с Ганновером нельзя разрывать ради прихоти избалованного ребенка.

Расстояние между Ганновером и Целле было невелико, и по пути путешественникам предстояло проехать мимо Херренхаузена. Когда показался замок, стража остановила экипаж и сообщила Софии Доротее, что Герцог и Герцогиня явно находятся в резиденции, и трубач уже возвещает о их прибытии.

София Доротея откинулась на обитую тканью спинку сиденья и закрыла глаза. Они узнают, что она умоляла родителей позволить ей остаться с ними; и узнают, что ей отказали. Она представила хитрые взгляды Клары фон Платен, суровый взор герцогини Софии, и поняла, что в своем нынешнем убитом горем состоянии не сможет встретиться с ними.

— Поезжайте дальше! — крикнула она. — Прямиком в Ганновер.

Кучер стегнул лошадей. Они продолжили путь. София Доротея закрыла глаза и не взглянула на Херренхаузен, когда они проезжали мимо.

— Это оскорбление! — вскричала Клара. — Она намеренно выказывает тебе пренебрежение.

Эрнст Август нахмурился. Раньше он был склонен благоволить девушке, потому что она была так хороша собой, но после дела Мольке его чувства к ней переменились.

В глубине души он не верил, что она виновна в сговоре с целью его убийства; но она была дружна с Мольке и Максимилианом. А теперь она создавала проблемы с Георгом Людвигом. Георг Людвиг едва не убил ее, но, должно быть, она сама спровоцировала нападение. А потом она побежала домой к родителям просить у них приюта.

Она доставляла хлопот, эта девица, а он не любил хлопот.

Он пожал плечами, но Клара, внимательно наблюдавшая за ним и так хорошо его знавшая, проследила ход его мыслей.

Отвергнутая родителями. В немилости у Эрнста Августа. Нелюбимая мужем. Кёнигсмарк далеко. София Доротея никогда не была так уязвима, как сейчас.

Настало ли время нанести удар?

Если представится возможность, Клара будет готова.

СПЛЕТНИ В ДРЕЗДЕНЕ

Жизнь в Ганновере была невыносима, с Кёнигсмарком или без него. София Доротея пришла к этому внезапному решению. Раньше ее поддерживала мысль, что если жизнь с Георгом Людвигом станет нестерпимой, она сможет сбежать в Целле — теперь она знала, что этот путь к спасению для нее закрыт. Пожалуй, это было величайшим потрясением из всех. Быть отвергнутой собственным отцом казалось ей чем-то невозможным. Она знала, что он принудил ее к этому браку, но убедила себя, что он сделал это лишь потому, что считал, так будет лучше для нее. Но теперь он отвернулся от нее. Мать была единственной в мире — за исключением возлюбленного — на кого она могла положиться; но мать была во власти отца.