Виктория Холт – Принцесса Целльская (страница 67)

— Вы старше его, и, полагаю, питаете к нему привязанность.

— Истинно так, — подтвердил Кёнигсмарк.

— Его отец отправляет его в Морею. Мне неспокойно. Он еще молод, и хотя наш долг — сражаться в битвах, я хотела бы знать, что рядом с ним есть надежный друг. Мне доставило бы удовольствие, если бы вы вызвались поехать с ним.

Сердце Кёнигсмарка забилось чуть быстрее. Он поднял глаза на лицо Герцогини и попытался прочесть ее мысли. Все знали, что она души не чает в Карле, и тот факт, что по натуре она не была склонна к слепой любви, лишь подчеркивал глубину ее чувств к этому любимому сыну. Но, с другой стороны, что ей известно о придворных интригах? Знает ли она о его связи с Кларой и о том, что он одновременно увлечен принцессой Софией Доротеей? Предупреждает ли она его, чтобы он убирался из Ганновера? Но какое ей дело до того, в какие неприятности он ввязывается? Нет, он видел на ее лице неподдельную тревогу за сына.

Что он мог ей ответить? Она была женщиной, привыкшей к повиновению.

Он был достаточно опытен, чтобы понимать: в ближайшие недели ему будет очень трудно избегать Клары фон Платен. Насколько проще уехать из Ганновера на время. Когда он вернется, она, несомненно, найдет себе любовника, который поглотит ее внимание так же, как когда-то он.

Это был способ разрешить щекотливую ситуацию.

— Раз Ваше Высочество просит меня об этом, я с радостью исполню вашу волю.

— Благодарю вас, граф Кёнигсмарк, — сказала герцогиня София.

Вскоре после этой беседы принц Карл отбыл в Морею, и с ним отправился граф Кёнигсмарк.

УКРАДЕННАЯ ПЕРЧАТКА

Всю зиму, пока Кёнигсмарк был в Морее, дух Софии Доротеи поддерживали письма, которые он ей присылал. Стоял лютый холод, в каминах пылали огромные костры; ветер свистел вокруг Альте Пале, и на улицах роптал народ. Многие мужчины ушли на войну — войну, которая мало что значила для них и за которую им приходилось платить налогами.

Эрнст Август с тревогой ждал вестей из Мореи, а София постоянно упрекала его за то, что он отправил ее любимого сына так далеко от дома сражаться с турками. Было бы иначе, сражайся он во Фландрии вместе с Георгом Людвигом, жаловалась она. Эрнст Август пытался успокоить ее, но и ему было не по себе. Он платил высокую цену за свое Курфюршество.

Клара была под рукой, чтобы развлекать его, устраивая блестящие приемы во дворце и в своем особняке Монплезир. Она была беспокойна, жаждала новостей из Мореи, ибо, как она говорила, она так же сильно хотела этого Курфюршества, как и он, зная, что он всем сердцем жаждет этого. На самом деле она думала о Кёнигсмарке и жаждала его возвращения. У нее не было недостатка в любовниках, но они не удовлетворяли ее. К сожалению, признавала она, Кёнигсмарк был для нее единственным.

Элеонора фон Кнезебек была в своей стихии; ее великой задачей было следить за тем, чтобы письма, которые Кёнигсмарк посылал Софии Доротее, доходили до нее, а письма Софии Доротеи — до Кёнигсмарка. Она наслаждалась тем, что проскальзывала сквозь сеть шпионов Клары, и поздравляла себя с тем, что Графиня понятия не имеет, что ее бывший любовник теперь пишет самые страстные письма ее сопернице, уверяя, что только ей одной он может отдать свое сердце.

Однажды, когда София Доротея писала письмо Кёнигсмарку, прибыли гонцы из Мореи. На дворец опустилась тишина; и именно Элеонора фон Кнезебек вбежала к ней, чтобы сообщить новости.

— Что случилось? — вскричала София Доротея. — На тебе лица нет.

Элеонора несколько секунд не могла говорить; зубы ее начали стучать.

— Это... Карл, — сказала она. — Он убит в Морее.

София Доротея сцепила руки, чтобы унять дрожь.

— Карл, — прошептала она.

— Это ужасная катастрофа и...

— А... Кёнигсмарк?

— Я не знаю. Я...

София Доротея подбежала к ней и принялась отчаянно трясти.

— Ты знаешь... ты знаешь и не хочешь говорить мне.

— Я не знаю. Клянусь, я не знаю. Только Карл. Они нашли его тело на поле битвы... его люди были с ним... все мертвы!

— Кёнигсмарк?

— Они не упоминали Кёнигсмарка.

— Тогда что с ним?..

— Я не знаю. Клянусь, не знаю.

София Доротея оттолкнула Элеонору фон Кнезебек и поспешила вниз, в большой зал.

Ганноверский двор погрузился в траур по принцу Карлу. Эрнст Август заперся в своих покоях и предался мрачным думам, а сердце герцогини Софии было так разбито, что она слегла; вызвали врачей, но те не могли определить ее болезнь; однако, поскольку она потеряла всякий вкус к жизни, они боялись, что она может умереть; и те, кто был рядом, знали, как глубоко она любила этого сына.

Из Целле прибыли Георг Вильгельм и герцогиня Элеонора, чтобы выразить соболезнования. Целле тоже в трауре, сказал Георг Вильгельм, ибо все любили принца Карла.

Над дворцом сгустился мрак. Они не только потеряли принца Карла, но и потерпели полное поражение в Морее. Герцог Вольфенбюттельский понес ужасные потери в посланном им контингенте; и все сошлись во мнении, что лучше было бы вовсе не предпринимать этот поход.

Герцогиня Элеонора проводила много времени с дочерью, которая искренне оплакивала Карла, ибо он всегда был ей добрым другом; а в дни, последовавшие за тем, когда в Ганновер принесли мрачные вести, она думала, что умрет от горя, ведь тогда судьба Кёнигсмарка была еще неизвестна. Она терпела страшную муку, каждый час ожидая дурных вестей.

Лишь Элеоноре фон Кнезебек она могла доверить свою скорбь.

— Я так и не уступила ему, — говорила она. — Я сама отвергла его. Он хотел стать моим любовником больше всего на свете, Кнезебек, а я отказала ему в этом. Если бы только он вернулся... я бы не отказала ему ни в чем, ни в чем...

Элеонора фон Кнезебек пыталась утешить ее:

— Не стоит горевать о прошлом; нужно надеяться на будущее; в конце концов, надежда еще осталась.

Да, надежда оставалась.

Стоял яркий апрельский день, когда Кёнигсмарк вернулся в Ганновер, приведя с собой лишь часть войск, которые увел в Морею.

«Кёнигсмарк вернулся!» — подумала Клара. Фактически, она больше ни о чем не думала. Он осунулся больше, чем когда уезжал; казался немного старше, но оттого не менее привлекательным, решила Клара. «Для меня никогда не будет другого такого мужчины. Как я терпела остальных? Неважно. Теперь он вернулся».

«Кёнигсмарк! — подумала София Доротея. — Он изменился. Он перенес лишения. Он стал серьезнее». И когда его взгляд встретился с ее взглядом в большом зале, она поняла, что он стал еще более пылким.

Теперь он скажет ей, что жизнь коротка; этот факт он осознал в Морее. Она видела, как юный и красивый Карл отправлялся на войну, но не видела его лежащим на поле битвы с телом, растерзанным турецкой пикой. Если бы видела, то поняла бы, что жизнь — это драгоценный дар, который можно потерять в любой момент. Кто бы мог подумать, что конец Карла, полного здоровья и жизни, наступит так скоро? Они должны наслаждаться жизнью; мечтам должен прийти конец.

Встретиться наедине было непросто, ибо тайные свидания таили в себе опасность, но рядом была Элеонора фон Кнезебек, готовая плести интриги, и с ее помощью они могли побыть вместе... наедине, час или около того.

Он пришел в ее покои, и Элеонора была там, чтобы провести его к ней и охранять их, пока они будут вместе. Они могут доверять своей Конфидантке Кнезебек, уверяли они друг друга.

София Доротея бросилась в его объятия.

— Я боялась, что больше никогда тебя не увижу, — воскликнула она. — Я не смогла бы жить без тебя.

— Я все время думал о тебе. Я вернулся ради тебя. Я сражался за свою жизнь, как никогда прежде... потому что это было ради тебя.

— Мне страшно...

— Наша Кнезебек караулит. Мы можем ей доверять.

— О да, мы можем ей доверять. И я поклялась, что если ты вернешься ко мне...

Он поцеловал ее. Он понял. Его пощадили ради нее; теперь ничто их не сдержит.

Клара ждала его в своих покоях. Обнаженная под халатом — алым, потому что в первый раз он был алым, и это должно было напомнить ему. Ее лицо было свеженакрашено, и при свечах она выглядела сияющей, как юная девушка. Она поставила свечу, которую держала близко к зеркалу, и позволила халату распахнуться, лаская руками свое тело. Оно было упругим, и никто бы не догадался, что она рожала детей; она с тревогой подумала, не изменила ли ее та последняя неприятность. Виной тому был Кёнигсмарк, этот плут. Она ему так и скажет. В тот раз она действительно была больна, и никто не поверил истории, которую она распустила о причине своего недуга. Она была бы рада родить маленького Кёнигсмарка, но время было неподходящим. По крайней мере, остальных можно было приписать Эрнсту Августу, но правда заключалась в том, что Эрнст Август был уже не тот, что прежде; а поскольку он отсутствовал при дворе, ребенка нельзя было приписать и ему.

Она знала, что это был маленький Кёнигсмарк; и у нее был лишь один выход. Опасно! Унизительно! Она возненавидела это. Но, как она собиралась сказать ему, это малая цена за все то веселье, что было у них вместе.

Ее кожа была такой же мягкой и белой, как всегда; об этом заботились ежедневные молочные ванны.

«О, Кёнигсмарк! — подумала она. — Это того стоило».

Предвкушение возбуждало ее. Она плотнее запахнула халат и задрожала.

— Кёнигсмарк! Кёнигсмарк. Поторапливайся, Кёнигсмарк!

Как тяжело ждать! Она мерила шагами комнату; взяв свечу, подошла к окну и лениво выглянула наружу, но не увидела ничего, кроме отражения собственного лица в стекле. Свежее и молодое, как лицо юной девушки. Таким оно покажется ему.