Виктория Холт – Принцесса Целльская (страница 51)

Действовать нужно было немедленно.

В тот же день она приказала, чтобы Ильзу, как женщину непотребного поведения, с позором выставили из Ганновера. В итоге несчастную девушку забрали из тюрьмы и под звуки нестройной, режущей слух музыки провели маршем по улицам прочь из города — чтобы она никогда более не вернулась, согласно обычаю, существовавшему долгие годы.

Ильза не могла поверить, что это происходит с ней; сбитая с толку и испуганная, она не знала, куда идти. Спотыкаясь на ходу, она осознавала, какой дурой была, навлекая на себя гнев баронессы фон Платен.

Измученная, разочарованная и почти желающая смерти, она наконец добралась до какого-то крестьянского дома, где вымолила еду и ночлег. Их предоставили в обмен на работу; там она и осталась на время, размышляя, что делать дальше.

Наступил октябрь, и Доротея в своих покоях ждала рождения ребенка; прошел год и месяц с того дня рождения, когда ее жизнь так круто переменилась, и теперь, если у нее родится дитя — здоровое дитя, которому она сможет посвятить себя, — она мало о чем будет жалеть.

Элеонора фон Кнезебек была с ней; герцогиня Целльская уже ехала в Ганновер; герцог Эрнст Август прислал подарки и передал, что ожидает счастливого события с огромным нетерпением; даже суровая герцогиня София, возвращаясь в Ганновер из Херренхаузена, выразила одобрение столь скорому обещанию появления наследника.

— О, Кнезебек, — сказала она, — к Ганноверу привыкаешь.

— Значит, можно привыкнуть ко всему.

— Моя матушка скоро должна быть здесь.

— Будь ее воля, она была бы здесь постоянно.

— Кроме тех случаев, когда я наношу визиты в Целле. О, Элеонора, мне немного страшно. Как думаешь, это очень больно?

— Но все скоро закончится, и только представьте... у вас будет свой малыш.

Они вместе рассмеялись, и София Доротея подошла к зеркалу, опираясь на фройляйн фон Кнезебек; они сравнили ее нынешнее состояние с тем сильфидным образом, что предстал перед ними в то утро дня рождения, когда она узнала, что станет невестой Ганновера.

Это больше не казалось трагедией, и они говорили об этом до тех пор, пока Софии Доротее не показалось, что начались схватки, и всполошившаяся фройляйн фон Кнезебек не поспешила созвать женщин.

София Доротея откинулась на подушки без сил, но сознавала царившее в спальне волнение.

— Мальчик, — говорили вокруг. — Здоровый мальчик.

— Родная моя! — Это была мать у ее постели.

— Маман, так вы здесь?

— Да, моя дорогая. Я все время была здесь. Ты молодец, все прошло хорошо, и у тебя чудесный мальчик.

— Я хочу его видеть.

— И ты его увидишь.

София Доротея держала его на руках, и герцогине Элеоноре она казалась ребенком с куклой — ее драгоценная дочь, сама ставшая матерью. Это казалось невероятным и все же делало ее такой счастливой. Партия с Ганновером оказалась не столь уж трагичной; Георг Вильгельм постоянно твердил ей об этом; они примирились, но она никогда не забудет его суровости к дочери и не сможет полностью вернуться к прежней счастливой жизни. Вся ее жизнь теперь была сосредоточена вокруг дочери.

В спальню входили и другие. Эрнст Август был здесь с герцогиней Софией и, конечно же, первым министром Платеном и его женой. В истории, которые рассказывали об этой женщине, было трудно поверить в такие моменты, когда Баронесса держалась на почтительном расстоянии от герцогини Софии и вела себя так, словно была всего лишь ее исполнительной фрейлиной. Умная женщина. Элеонора была бы крайне встревожена, будь та любовницей Георга Людвига, а не его отца. Но Георг Людвиг вел себя как хороший муж. Несомненно, были мелкие измены — служанка тут и там (они, безусловно, весьма в его вкусе), — но, по крайней мере, от Софии Доротеи не требовали сносить унижение, видя, как другую женщину возвышают над ней. Впрочем, Георг Людвиг оставался таким же грубым, как и прежде; манеры его были ужасающи, и, не считая любви к музыке — что, казалось, было присуще всем немцам, — он не ценил прекрасных сторон жизни. И все же он вел себя так, как они и не смели надеяться; и, конечно, это возымело действие на Софию Доротею.

Эрнст Август, казалось, искренне полюбил невестку, а Георг Людвиг расхаживал с важным видом, гордый своей новой значимостью.

Георг Вильгельм был в восторге от такого положения дел, и его ласковые глаза постоянно говорили жене: «Я же тебе говорил».

Крестины стали пышным событием, и выбор имени для младенца казался удачным — Георг Август, в честь Георга Вильгельма и Эрнста Августа, двух его дедов.

Герцогиня Элеонора оставалась с дочерью до окончания крестин, и перед ее отъездом было условлено о визите в Целле.

***

Эрнст Август удивился, когда один из слуг попросил разрешения передать ему бумагу лично в руки. Документы обычно попадали к нему иным путем, и, прежде чем прикоснуться к листку, он спросил, откуда тот взялся.

— Его передала одному из слуг бедная женщина, Ваше Высочество. Она сказала, что вы вспомните ее и поможете, если узнаете о ее беде.

— Я посмотрю как-нибудь на досуге.

Открыв письмо, он обнаружил, что оно от женщины, которая когда-то была служанкой Клары. Он с трудом мог вспомнить, как она выглядела, но в памяти что-то смутно шевельнулось. Он видел ее в саду Клары в Монплезире однажды и говорил с ней. Да, у него были на нее виды, ибо она была хорошеньким созданием. Потом вышла Клара и застала их вместе. Он припоминал это весьма смутно.

Значит, Клара уволила девушку со службы из-за этого; более того, она заключила ее в тюрьму на какое-то время, а позже приказала с позором изгнать из Ганновера. Довольно крутые меры за небольшую многообещающую беседу. Что стряслось с Кларой? Раньше она никогда не возражала против его маленьких шалостей, потому что знала: он прекрасно понимает, что другой такой женщины, как она, нет в Ганновере — а возможно, и в мире. Однако с этой девушкой она обошлась довольно скверно. Интересно почему? Было ли в ней что-то особенное?

Он обдумал прошение. Она молила о помощи. Она была без гроша; сейчас она работала батрачкой на каком-то хуторе. Не даст ли он ей позволения вернуться в Ганновер и, возможно, подыщет ей какое-нибудь скромное место во дворце?

Он размышлял.

Должно быть, она была хорошенькой, иначе он бы ее не заметил, но как он ни старался, он не мог вспомнить ее лица. Вокруг было полно привлекательных девушек — и что скажет Клара, если он вернет эту обратно? Будут неприятности.

Ему не нужны были неприятности — как не нужна была и девица, чьего лица он не мог вспомнить.

Он принял решение: ей следует выделить небольшую сумму денег.

Он распорядился отправить ей деньги с предупреждением, что ей благоразумнее не возвращаться в Ганновер.

***

После рождения ребенка Георг Людвиг сблизился с женой. Дитя стало узами между ними; они оба так гордились им. Эрнст Август тоже был частым гостем в детской; заставая там невестку, он останавливался и болтал с ней о будущем ребенка.

Он проникался к ней все большей и большей симпатией. Ее красота была так притягательна. Его жена могла сколько угодно распинаться по поводу «этого куска грязи», как она называла герцогиню Элеонору, но жена Георга Вильгельма знала, как воспитать девушку, и, более того, та унаследовала красоту матери. Как ценитель женских прелестей, Эрнст Август не мог не впечатлиться прелестями Софии Доротеи; а тот факт, что родство с ней делало ее недосягаемой для любовных приключений, скорее усиливал, нежели умалял его восхищение.

Растущее уважение и привязанность Герцога к невестке не остались незамеченными — и, разумеется, Клара знала об этом.

Принимая ежедневные молочные ванны, сидя за туалетным столиком, она оценивала свои прелести, и страх, что они увядают, отнюдь не улучшал ее нрава; она строила злобные козни, мечтая о падении Софии Доротеи, но не могла воплотить их в жизнь. Самым возмутительным в этой ситуации было не столько отношение Эрнста Августа к девушке, сколько отношение Георга Людвига, а также ее собственная неспособность вернуть Марию ко двору. Если бы она могла подсунуть Георгу Людвигу любовницу, которой могла бы управлять, София Доротея была бы так унижена, что в кратчайшие сроки сбежала бы назад в Целле к мамочке.

Но Георг Людвиг оставался почти верным мужем, чьи мелкие интрижки не имели значения; а Эрнст Август с каждым днем все больше привязывался к своей очаровательной невестке. До нее дошли слухи, что эта тварь, Ильза, писала ему, и хотя он послал ей какой-то мелкий подарок, он посоветовал ей не возвращаться в Ганновер. Победа, пусть и маленькая. Но достаточная, чтобы показать: Эрнст Август все еще питает к ней уважение, и если она будет осторожна, то удержит свое место. Но осторожность необходима.

Она делала все возможное, чтобы отравить ум Софии Шарлотты, единственной сестры Георга Людвига, настроив ее против Софии Доротеи. Это было нетрудно, ибо для юной девицы столь же мучительно, как и для взрослой женщины, видеть, что ее постоянно сравнивают с другой не в ее пользу. София Шарлотта была готова вести себя с невесткой весьма неприятно, поскольку сильно ревновала к ней. София Доротея, которая была весьма импульсивна — что Клара отмечала с ликованием, — совершенно ясно выказывала неприязнь к золовке; и вражда между ними росла.

«Еще один враг, — думала Клара. — Очень скоро я верну Марию, и тогда посмотрим. Один за другим они отвернутся от нее, а потом она совершит какую-нибудь неосторожность — ибо она неосторожна. Это было видно невооруженным глазом».