Виктория Холт – Принцесса Целльская (страница 46)
— Истории, что мы о нем слышали, преувеличены. Так часто бывает.
— Я не могу, Маман. Не могу.
— Ну, ну, родная моя. Постарайся не плакать. Давай попробуем мыслить ясно… планировать вместе.
— Единственный план, который приходит мне в голову, — это сбежать. Может быть, Август Вильгельм спасет меня. Он приезжает сегодня.
— Он был здесь. Он приезжал с отцом. Им объявили, и они уехали.
— Значит, мы брошены!
Дверь отворилась, и на пороге возник Георг Вильгельм, глядя на них. София Доротея обвила руками шею матери и со страхом посмотрела на него.
— Что за глупости? — сказал он, подходя к кровати. — У меня для тебя подарки ко дню рождения.
— Я хочу лишь одного, — вскричала София Доротея. — Никогда не видеть Георга Людвига.
— Каким вздором ты забила ей голову? — потребовал ответа Герцог у жены.
— Она слышала слухи об этом женихе, которого ты для нее выбрал.
— Слухи! Что такое слухи? Ложь… все ложь. Дитя мое, это великая удача. Со временем ты станешь герцогиней Ганноверской. Ты будешь богатой и могущественной…
— Хватит! Хватит! — закричала София Доротея. — Я не вынесу этого.
— Прекрати визжать, — скомандовал отец.
— Неужели я не могу даже поплакать в своем горе?
— С меня довольно этого комедиантства. Вы, Мадам, несете ответственность. Вы набили девчонке голову абсурдными историями. Можно подумать, я отдаю ее чудовищу.
— Он и есть злобное чудовище! — крикнула София Доротея. — Я ненавижу Георга Людвига. Я люблю Августа Вильгельма. О, Отец, пожалуйста, позвольте мне выйти за Августа Вильгельма.
Это был возврат к старым уловкам, которые всегда были так успешны в прошлом. Он никогда не мог устоять и дарил ей все глупые безделушки, которые она жаждала. И только теперь, когда она хотела чего-то действительно важного, ей отказали.
Только изменившийся человек мог отказать ей. Но он изменился. Как и ее мать. О да, опустошительные перемены пришли в замок Целле тем сентябрьским утром.
— Покончим с этим вздором, — сказал Георг Вильгельм. — У меня подарок от герцогини Софии. Ты должна счесть это за честь. Она великая дама, и она скакала всю ночь, чтобы пожелать тебе счастливого дня рождения и вручить этот дар. Смотри. Он великолепен.
— Миниатюра? — воскликнула София Доротея; ее внимание привлекло сверкающее украшение в руке отца.
Он протянул его ей, улыбаясь.
— Вот! Разве не великолепно? Портрет твоего жениха в золоте и бриллиантах. Разве может быть подарок восхитительнее?
София Доротея взглянула на него — тяжелое, угрюмое лицо, которое даже льстивая кисть художника не смогла сделать приятным. Сами бриллианты казались жесткими и жестокими. Она швырнула украшение в стену с такой силой, что несколько камней вылетели из оправы.
На мгновение повисла тишина; все в комнате уставились на поврежденную миниатюру.
«Так, — подумала Элеонора, — разбилось счастье этой семьи в то мрачное утро».
С помощью матери София Доротея оделась в роскошное платье, сшитое к ее дню рождения. Она была спокойнее, но бледна, и на лице ее лежала печать явного горя.
Она должна спуститься в холл и принять гостей, главной из которых была герцогиня София. «Холодная, жесткая и гордая», — подумала она о ней; как же она непохожа на ее собственную прекрасную мать! «Что я буду делать, — спрашивала она себя, — когда уеду отсюда в Ганновер?»
Элеонора была рядом — сдержанная, элегантная и внешне смирившаяся. Осознав невозможность отменить решение, она полностью посвятила себя утешению и наставлению дочери. Они должны достойно держаться на людях; если им приходится принять эту судьбу, они должны постараться сделать это с величайшим изяществом и не упустить ни одной выгоды, которую можно из этого извлечь. «По крайней мере, — сказала Элеонора, — мы будем недалеко друг от друга; и будь уверена, ничто не разлучит нас. Некоторых Принцесс заставляют покидать свои страны ради других, за морем, и они никогда больше не видят родных. По крайней мере, мы не расстанемся так». София Доротея черпала мужество в доводах матери; на протяжении всей этой утомительной церемонии — прежде всегда такой радостной — она чувствовала ее присутствие; но она чувствовала и присутствие отца, человека, который в одночасье переменился и стал ее врагом.
Рядом с отцом стоял его главный министр Бернсторф, улыбающийся и самодовольный, ибо чудом — сотворенным неутомимой герцогиней Софией — его будущее процветание было обеспечено.
Герцогиня София скрывала свое удовольствие под маской чрезмерного достоинства.
Гордая Элеонора! Такая красивая. Королева Целле. Теперь ее власть была смещена женщиной, которую отверг ее муж. Это было похоже на уплату старого просроченного долга; и поскольку поражение врага было столь личным триумфом, оно не могло не принести величайшего удовлетворения.
Герцогиня София с трудом отрывала взгляд от Элеоноры, чтобы изучить будущую невестку. Несомненная красавица; повзрослев, она, возможно, даже сравнится с матерью. Избалована, заласкана. В Ганновере это исправят.
София Доротея думала: «Когда же закончится этот ненавистный день?» Она была измучена переживаниями, и ей казалось, прошла вечность, прежде чем она смогла вернуться в тишину своей комнаты.
Мать пришла помочь ей раздеться, и они молчали. Элеонора сидела у ее кровати, когда та легла, держа ее за руку.
— Это последний день рождения в Целле, — печально сказала София Доротея. — Полагаю, остальные будут праздноваться в Ганновере.
В этих словах звучала обреченность; она приняла свою судьбу; с этого момента она знала, что надеяться на освобождение бесполезно.
Элеонора почувствовала облегчение, ибо и она видела безнадежность борьбы с неизбежным.
Последний день рождения! София Доротея, обессилев, уснула; Элеонора нежно поцеловала ее и тихонько вышла.
СВАДЬБА
Трубач на башне протрубил приветствие. В замке царила суматоха. Впервые за многие годы Эрнст Август, герцог Ганноверский, был гостем своего брата Георга Вильгельма Целльского.
Георг Вильгельм забыл свои угрызения совести, так он был рад приветствовать брата. Они обнялись; они хлопали друг друга по спине; оба были растроганы этим воссоединением.
Рядом с отцом стоял этот важный молодой человек, Кронпринц Ганновера, Георг Людвиг, будущий жених. Ни высокий, ни низкий, он стоял, неэлегантный и сутулый, руки висели по швам; его манеры были столь же неловкими, как и его фигура; черты лица тяжелые, глаза тусклые, рот одновременно чувственный и угрюмый.
Когда Георг Вильгельм повернулся к нему, он почувствовал прилив дурного предчувствия; но видеть брата было таким удовольствием, что он был уверен: его сын, должно быть, унаследовал хоть немного отцовского шарма. Георг Людвиг еще молод, немного застенчив, немного смущен. Так бывает в молодости.
— Прошу в замок, — воскликнул Георг Вильгельм. — Мы жаждем показать вам, как счастливы видеть вас здесь.
«Герцогиня и ее дочь этого не подтверждают», — цинично подумал Эрнст Август. «Видит Бог, — подумал он, — какая она красивая женщина! И даже сейчас, в своем горе и горьком разочаровании, полна изящества. Неудивительно, что Георг Вильгельм находился под таким сильным ее влиянием; но хорошо, что теперь он осознал свою ошибку».
А девушка — она была очаровательна, несмотря на отчаяние. Эрнст Август счел ее самым изящным, самым хорошеньким созданием, какое он когда-либо видел. Она напомнила ему девушек, которые восхищали его во время путешествий своей тонкой красотой и прелестными иностранными манерами — такими непохожими на фройляйн его собственной страны.
И выйти за этого остолопа, Георга Людвига, бедное дитя!
А вот и София, торжествующая, уже считающая этот план — ради которого ему пришлось так потрудиться, чтобы примирить ее с ним, — своим собственным. Великолепная София! Самая величественная из них, так твердо верящая, что английская кровь ставит ее выше всех по рангу, что казалось, так оно и есть.
Глаза Софии были устремлены на сына. «Неужели он не может быть любезным даже в таком случае?» — думала она. После всех хлопот, на которые мы пошли! Ему достается девушка, которая, хоть и избалована, должно быть, одна из самых хорошеньких в Европе и с одним из самых больших состояний. Он был самым упрямым, твердолобым мальчишкой на свете, окружившим свой мозг такой толстой коркой, что она бросила бы вызов любому мужчине или женщине, кто попытался бы узнать, что под ней скрывается. Иногда ей казалось, что он совсем туп, таким он был вялым; в другие моменты он бывал удивительно проницателен. По крайней мере, у него было преимущество — он умел удивлять. А сейчас он был угрюм, желая жениться на кузине из Целле не больше, чем она — выйти за него. Впрочем, ему хватит ума принять этот брак, ибо он понимает, какие выгоды тот принесет.
Настал момент представить несчастную пару друг другу.
Они прямо посмотрели друг на друга. Георг увидел ребенка — глупую маленькую девочку. Ее изящество ничего для него не значило; ее красота не тронула его; ее стройная грация не имела для него очарования. Он подумал о своей большегрудой Марии с похотливыми глазами.
София Доротея увидела грубые брыли, угрюмые глаза и подумала: «Он именно такой, каким я боялась его увидеть».
Комната, казалось, пьяно накренилась; лица окружающих отдалились, а затем ринулись на нее; лицо будущего мужа исказилось так, что стало похоже на морду обезьяны; она покачнулась, и если бы мать не подхватила ее на руки, она бы упала на пол.