Виктория Холт – Принцесса Целльская (страница 45)
— А ваша Герцогиня? — спросила она.
— Она с нашей дочерью.
— Сообщает благую весть?
— Объясняет ей преимущества партии.
— Какой великолепный подарок на день рождения.
— Конечно, — сказал Георг Вильгельм, — это несколько внезапная смена планов.
— Но оттого не менее желанная.
Георг Вильгельм почти не ел. Он беспокойно ерзал на стуле.
— Возможно… — начал он.
Но герцогиня София перебила его:
— Я отправила одного из моих людей обратно в Ганновер с хорошими новостями. Надеюсь, его путешествие не будет таким скверным, как мое. И хотя дороги развезло, верхом проехать легче, чем в карете. Скоро он будет там с добрыми вестями. Ручаюсь, сегодня в Ганновере зазвонят колокола. И Эрнст Август скоро будет здесь с Георгом Людвигом. Какое удовольствие для вас, Георг Вильгельм, вновь принимать брата.
— Я буду рад снова быть с ним.
— Радость для вас и радость для молодых. У меня есть подарок для невесты. Я хочу, чтобы вы вручили его ей с моими поздравлениями. Это миниатюра ее жениха в обрамлении бриллиантов, и бриллианты изысканны. Уверена, она оценит их. Боюсь, добродетели Георга Людвига кроются не в его внешности. Но я не сомневаюсь, что такая красавица, каковой, по слухам, является ваша дочь, скоро очарует его.
Внезапно раздался звук труб.
— Смотритель на башне заметил приближение кавалькады. Это наше приветствие.
— Кавалькада! Едва ли это жених и ваш брат. Мой гонец еще не добрался до Ганновера.
— Это герцог Антон Ульрих с сыном и свитой. Они едут праздновать день рождения моей дочери.
— Вы должны пойти и встретить их. Я понимаю. Я останусь здесь. Они не захотят меня видеть.
Она сардонически улыбалась, пока Георг Вильгельм, полный тревоги, вставал и спускался к лестнице.
В холле он нашел Элеонору; она казалась настолько изменившейся, что ему захотелось сказать ей, что это утро — ночной кошмар, и вместе они выберутся из него. Но она не смотрела на него; он заметил следы слез на ее лице, необычайную бледность и то, что ее прекрасные волосы были слегка растрепаны. Она казалась чужой.
А вот и герцог Антон Ульрих с красивым юным Августом Вильгельмом подле него.
— Рад встрече! — воскликнул он; и тут же замер, уставившись на Элеонору, ибо было совершенно очевидно, что стряслась беда.
— Милорд. — Заговорила Элеонора. — У нас гибельные новости.
У Антона Ульриха перехватило дыхание, а Август Вильгельм вскрикнул:
— София Доротея… она… больна?
— Больна от горя, — ответила Элеонора.
И тогда Георг Вильгельм, вспомнив о своей новой решимости, холодно взял командование на себя.
— Сегодня было решено, что моя дочь будет обручена с Георгом Людвигом Ганноверским.
Август Вильгельм побледнел и пошатнулся, словно от удара, а рука Антона Ульриха легла на эфес шпаги, и он воскликнул:
— Я желал бы получить объяснения.
— Все просто, — сказал Георг Вильгельм. — Герцогиня София Ганноверская прибыла сюда сегодня утром с предложениями от Ганновера, и я их принял ради своей дочери.
— Она была обещана моему сыну! — вскричал Антон Ульрих.
— Верно, мы обсуждали такую возможность, но ничего определенного решено не было.
— Мой сын здесь… я здесь… чтобы отпраздновать помолвку вашей дочери с ним!
— Этого не может быть, ибо она обещана Георгу Людвигу.
— Значит, вы обманули нас… водили за нос… Вы…
— Я принял решение, — сказал Георг Вильгельм. — Часто случается, что родители обсуждают браки, но из этого ничего не выходит.
Антон Ульрих в растерянности повернулся к Элеоноре.
— А вы… вы согласны?
Она покачала головой.
— Я страдаю больше, чем вы можете понять. Она моя дочь… моя нежная, взлелеянная дочь… И ее отдают этому…
Георг Вильгельм холодно произнес:
— Больше нечего сказать по этому поводу. Если вы войдете…
— Я, безусловно, не войду, — горячо воскликнул Антон Ульрих. — Нас достаточно оскорбили. Это не будет забыто.
Он повернулся и, дав знак сыну, направился к лошадям.
Трубач на башне с изумлением взирал на то, как кавалькада, которую он так бурно приветствовал совсем недавно, теперь уносится прочь.
Странные события происходили в замке Целле этим утром.
София Доротея лежала на кровати, беспомощно глядя в потолок.
Она плакала, пока совсем не выбилась из сил. То, что это случилось именно в ее день рождения, было так непостижимо. Те дни, на которые она теперь оглядывалась как на грезы восторга, привели к этому мрачному кошмару.
Всё переменилось. Ее мать, казавшаяся благой богиней, всемогущей и вселюбящей, оставалась вселюбящей, но лишилась своей силы, и потому стала другим существом. Где ее отец, который всегда так баловал ее, который любил смотреть, как она скачет верхом или танцует, и глаза его были полны гордости и любви? Где он теперь? Он изменился; должно быть, так, ведь мать плакала и умоляла его не отдавать ее Георгу Людвигу, а он не слушал.
Мать вошла в комнату и опустилась на колени у ее кровати.
— Дражайшая Маман… что нам делать?
— Мы должны сохранять спокойствие, родная, может быть, это нам поможет.
— Может быть, нам сбежать?
— Нет, мой птенчик, это не поможет.
— Ты всегда будешь со мной…
— Всегда… всегда!
— Тогда, может быть, мне не так страшно.
— Тебе не должно быть страшно.
— Где отец?
— Он с герцогиней Софией.
София Доротея вздрогнула.
— И… и…
— Нет, его самого здесь еще нет, но, несомненно, он скоро будет.
— Я не смею взглянуть ему в лицо.