Виктория Холт – Принцесса Целльская (страница 44)

— Не могу поверить, что ты обещал ему наше дитя. Скажи, что это неправда.

— Это правда.

— Но не посоветовавшись со мной!

— Любимая, ты мудра, как я успел убедиться, но когда дело касается нашей дочери, ты теряешь рассудок от любви. Ты до сих пор обращаешься с ней как с младенцем. Она сама о себе позаботится.

— Ей придется, если она когда-нибудь попадет к этому… этому…

— Прошу, успокойся.

Она никогда не слышала, чтобы он говорил с ней так сурово и с чем-то похожим на холодную неприязнь. Что случилось в это сентябрьское утро, спрашивала она себя, что разрушило все, что было ей дороже всего?

Она подумала: «Я, должно быть, сплю. Такого не может случиться со мной… с нами».

— Спокойна! — вскричала она. — Я спокойна. Это ты, по-моему, на грани безумия.

— Дорогая Элеонора, приготовься приветствовать герцогиню Софию. Вскоре она отдохнет достаточно, чтобы позавтракать с нами. Тогда она будет готова, я уверен, поговорить с тобой об этом браке.

— Какой толк говорить, если дело уже сделано.

— Я думал, ты захочешь услышать, какие преимущества получит наша дочь, став женой Георга Людвига.

— Я не вижу ничего, кроме трагедии.

— Ты рассуждаешь как дура.

— Это ты дурак… бессердечный дурак. Как мы будем смотреть в глаза нашей дочери?

— Ей придется научиться принимать то, что выбрали для нее родители, как приходилось многим из нас до нее.

— Не оба родителя! — сказала она. — Только один из них. И я полагаю, этот родитель был полон решимости жениться там, где желал сам.

Она смотрела на него с мольбой. Неужели он забыл страстные ухаживания, годы любви? Как он мог поступить так с плодом этой любви — с дочерью, которую он любил, пусть и менее страстно, менее безраздельно, чем она? Безраздельно! Глядя на него, она чувствовала, что сможет возненавидеть его, если обещанное им действительно сбудется. Их прекрасная, образованная дочь в этих грубых, неотесанных руках!

Георг Вильгельм не поддался искушению. Он боялся. Он должен быть твердым, сказал он себе, особенно сейчас. Если нет — он станет посмешищем для всего Ганновера. Он дал слово. Он должен его сдержать — и все же, видя горе, которое причинил жене, как же близок он был к тому, чтобы дрогнуть! Зная свою слабость, он мог бороться с ней только гневом.

Он сказал:

— Ты слишком долго правила в Целле, моя дорогая. Настал мой черед показать тебе, кто здесь хозяин.

— Георг Вильгельм… не верится, что это ты…

— Я давно осознал: ты считаешь, что можешь водить меня за нос.

— Что происходит с тобой… с нами? — спросила она, и слезы в ее голосе так выбили его из колеи, что он резко отвернулся и уставился в окно.

Зачем он это сделал? Его увлекла красноречием герцогиня София, ее снисхождение — скачка сквозь ночь; он знал о преимуществах союза с Ганновером; все доводы Софии были верны… но если это причиняет его жене такое горе, он от всего сердца желал бы никогда не соглашаться.

Но он должен показать всем, что не идет на поводу у жены, что у него есть собственная воля, что когда он желает показать, что он господин, все — даже Элеонора — должны это принять.

Он сказал холодно:

— Тебе следует пойти к дочери. Тебе следует сообщить ей о моих распоряжениях относительно ее будущего. Она должна быть готова немедленно встретиться с дядей и кузеном.

Повисла гнетущая тишина. Он полагал, что она плачет о дочери. Он произнес ее имя так тихо, что оно застряло в горле. Затем он обернулся, но ее уже не было.

***

София Доротея, проснувшись в день своего рождения рано, лежала в постели, прислушиваясь к звукам замка. Они отличались от обычных, что указывало: это утро не такое, как другие. Великий день года; день рождения избалованной и заласканной принцессы Целльской. Так называла ее Элеонора фон Кнезебек. «Это правда, — говорила Кнезебек. — В истории еще не было принцессы, в которой бы так души не чаяли».

— Что ж, — парировала София Доротея, — разве я не достойна такого обожания?

Она танцевала перед зеркалом, кланяясь и приседая в реверансах, любуясь собой. Она была очень хорошенькой — больше чем хорошенькой, красивой; ей говорили об этом не только словами. Она видела это во взгляде Августа Вильгельма, который скоро должен стать ее мужем.

Она предвкушала все свадебные церемонии. Август Вильгельм будет ее добровольным рабом, и мать заверила ее, что они не разлучатся. Избалованная и заласканная принцесса Целльская станет такой же и в Вольфенбюттеле. Дражайший дядюшка Антон Ульрих заявлял, что завидует сыну; он и сам был готов баловать ее.

— И мы будем недалеко от Целле, — говорила она Элеоноре фон Кнезебек. — Будем часто приезжать. — Она улыбнулась, думая о празднествах, которые будут сопровождать такие визиты. — И ты будешь со мной.

Такой брак не станет тяжким испытанием — просто переменой; и, став замужней женщиной, она обретет свободу, которой ей недоставало даже в любимом Целле.

И вот наступило шестнадцатилетие; она улыбнулась четырем купидонам, вспоминая другие дни рождения. Ритуал всегда был одним и тем же. Родители входили с подарками, садились к ней на кровать, и они вместе их открывали; звонили церковные колокола, и весь город Целле ликовал; а позже, когда она ехала в карете с родителями по украшенным улицам, все приветствовали свою Принцессу; горожане танцевали и пели для нее, выражая свою преданность сотней разных способов.

Дверь открылась; она села в постели.

— Маман…

Руки матери были пусты; она выглядела так, как София Доротея никогда ее прежде не видела — словно была больна, словно ходила во сне. Это могло означать только одно: в Целле пришла какая-то ужасная трагедия, и, пока мысли проносились в голове, она уверилась, что отец умер, ибо только величайшее горе в мире могло заставить ее мать выглядеть так.

— Моя дорогая!

Она оказалась в материнских объятиях. Элеонора прижимала ее к себе так, словно за ней гнались все фурии ада. Она целовала ее снова и снова, душа в объятиях от переполнявших чувств.

— Маман… Маман… это отец?

Тело Элеоноры сотрясали рыдания. Она кивнула.

— Он умер?.. Мы потеряли его?

— Нет… нет…

— Тогда это не так уж страшно.

Элеонора отпустила ее и, взяв за плечи, заглянула ей в лицо; затем она сказала:

— Родная моя, твой отец согласился выдать тебя замуж… за… твоего кузена Георга Людвига Ганноверского.

Ужас охватил Софию Доротею, лишив ее дара речи. Она увидела чудовище с глазами навыкате и огромной слюнявой челюстью… таким она всегда представляла кузена, которого не видела много лет. Однако она слышала о его поведении; в замке Целле ходило много историй о Георге Людвиге. Слуги хихикали, когда упоминалось его имя. Она представляла его обезьяной — способной лишь отправлять определенные омерзительные потребности и мало на что еще.

Георг Людвиг, которого в пятнадцать лет застали со служанкой на месте преступления. Георг Людвиг, который уже содержал любовниц, который ездил в Англию и был вынужден вернуться, потому что оказался неприемлем для принцессы Анны. И они хотят отдать ее Георгу Людвигу.

Это ошибка. Она не верила. Это какая-то шутка — пьеса, шарада.

— Август Вильгельм спасет меня, — сказала она.

— О Боже! Что мы будем делать, когда они приедут? — в ужасе воскликнула Элеонора. — Они могут быть здесь с минуты на минуту. Что мы им скажем?

— Маман, это ведь неправда, да?

— Что бы я отдала, если бы это было так.

— Только не Георг Людвиг!

— Моя дорогая, ты должна быть храброй. Сегодня утром из Ганновера прибыла герцогиня София с… предложениями. Со мной не советовались. Твой отец дал согласие на этот брак.

Теперь София Доротея осознавала правду; истина окутала ее, словно злой детский сон. Словно она заблудилась в лесу, где деревья приняли облик чудовищ, а их ветви превратились в длинные руки, чтобы схватить ее и заточить… для каких мучений, она могла только гадать.

— Я не хочу, — сказала она. — Не хочу.

— О, моя дорогая…

Они крепко обнимали друг друга. Они плакали.

— Маман! Маман!.. Никогда не отпускайте меня, — рыдала София Доротея.

***

Георг Вильгельм завтракал с герцогиней Софией, которая отдохнула после путешествия.