Виктория Холт – Принцесса Целльская (страница 23)

— Солдат.

— Ты приехал сюда сражаться?

— Учиться сражаться и… другим вещам.

— Почему?

— О, потому что в благородных домах есть обычай воспитывать сыновей вдали от дома.

— Значит, ты будешь жить здесь? Ты будешь мне как брат.

Она склонила голову набок и улыбнулась ему. Еще один человек, который будет ее любить, баловать? Она была довольна.

— Это самый счастливый день рождения в моей жизни, — объявила она.

Танец закончился, и она должна была подвести партнера к матери; ей хотелось, чтобы Элеонора знала, как она счастлива.

— Но сперва, — сказала она, — я должна узнать твое имя, ведь как я скажу маме, кто ты, если сама не знаю?

— Кёнигсмарк, — ответил он. — Филипп Кристоф Кёнигсмарк.

— Идем, — сказала она и вложила свою руку в его. — Я покажу тебя маме.

Элеонора искала ее, и девочка крикнула:

— Маман, смотри. Это мой новый друг.

Дни стали более захватывающими. Едва проснувшись, София Доротея бежала к окну, чтобы посмотреть, нет ли в замковом парке Филиппа Кёнигсмарка. Если он был там, то махал ей рукой. Они вместе ездили верхом; он рассказывал ей о Швеции, и было интересно слушать о странах, отличных от Франции, о которой так часто говорила мать, и Италии, постоянно всплывавшей в беседах отца.

Филипп рассказывал ей о великом роде Кёнигсмарков и о том, как они прославились по всей Европе в качестве великих воинов.

Жизнь стала куда интереснее с того седьмого дня рождения, когда она впервые встретила Филиппа.

Именно Анжелика была виновницей того, что случилось. София Доротея не знала об этом, иначе ее неприязнь к тетке переросла бы в ненависть.

Однажды Анжелика пришла в покои сестры и сказала:

— Элеонора, я хотела бы поговорить с тобой наедине.

Элеонора с удивлением посмотрела на сестру и спросила, что ее тревожит.

— София Доротея, — ответила Анжелика.

Элеонора побледнела.

— Что ты имеешь в виду?

— О, не расстраивайся. Она здорова… возможно, даже слишком. Несколько минут назад я прошла мимо нее в конюшне, она была с этим мальчишкой Кёнигсмарком. Именно это заставило меня решить, что я должна поговорить с тобой.

— О чем ты говоришь, Анжелика?

— Приходило ли тебе в голову, что София Доротея развита не по годам, а Кёнигсмарку шестнадцать лет… почти семнадцать?

— Ты же не намекаешь…

— На свой детский лад София Доротея влюблена в этого мальчика.

— Пока это по-детски…

— Но он-то уже не дитя, не так ли?

— Дорогая моя Анжелика!

— О, ты как все матери. Твое дитя не такое, как все остальные. Неужели тебе не приходило в голову, что эти двое могут, по крайней мере, захотеть поэкспериментировать?

— На что ты намекаешь?

— Только на то, что я видела, как София Доротея бросилась ему на шею и заявила, что он никогда, никогда не должен уезжать.

— Она еще ребенок.

— Что ж, прекрасно, если ты готова позволить ей рисковать…

— Ты знаешь, я никогда не позволю ей подвергаться риску.

— Более того, как ты думаешь, каков мотив графа Кёнигсмарка, приславшего сюда своего сына? София Доротея будет богатой наследницей.

Элеоноре стало не по себе.

— Спасибо, Анжелика, — сказала она. — Я подумаю об этом.

Когда сестра ушла, Элеонора подошла к окну и посмотрела на ров.

«Она развита не по годам, — подумала она. — Может случиться беда. Она так прелестна, а он удивительно красивый юноша. Шестнадцать. Скоро семнадцать. Уже едва ли мальчик».

Элеонора отправилась искать Георга Вильгельма, который сидел на солнце у открытого окна; он поднял голову и улыбнулся, когда она вошла.

— В этом году таких дней будет немного, — сказал он, словно оправдывая свою лень.

— И ты решил насладиться ими сполна?

Он потянулся к ее руке и с нежностью посмотрел на нее снизу вверх.

— Тебя что-то тревожит, дорогая?

— То, что Анжелика только что сказала о Софии Доротее и Филиппе Кёнигсмарке.

— И что она могла сказать?

— Что Кёнигсмарки прислали его с определенной целью… женить на нашей дочери. И что София Доротея слишком привязана к нему, а он уже не просто мальчик.

— И это тебя беспокоит?

— Ты же знаешь, что София Доротея предназначена Августу Фридриху Вольфенбюттельскому.

— Это случится не раньше, чем через год или два.

— Она очень привязана к этому мальчику, Георг Вильгельм. А что, если она привяжется к нему слишком сильно?

— Любовь моя, ты говоришь о ребенке. Их привязанности меняются каждую неделю.

— Я не замечала такого за Софией Доротеей.

«Нет, — подумала Элеонора, — София Доротея любила мать неизменно с тех пор, как начала осознавать себя. Она была не из тех, кто меняет свои привязанности».

— Ну, и что ты хочешь сделать, моя дорогая?

— Думаю, было бы разумно найти предлог и отослать мальчика. Я не вынесу, если нашему ребенку причинят боль. Будет ужасно, если она почувствует склонность к этому мальчику, а потом будет вынуждена принять Августа Фридриха. Я хочу, чтобы Филипп Кёнигсмарк уехал… и мы должны чаще приглашать сюда Вольфенбюттелей. Я хочу, чтобы наша дочь знала человека, за которого выйдет замуж, хочу, чтобы она научилась любить его до того, как ее заберут у нас. Ну, что скажешь, Георг Вильгельм?

— Ты все сказала, дорогая. Мы дипломатично отошлем юного Кёнигсмарка, и его место в сердце нашей дочери займет Август Фридрих.

Элеонора наклонилась и поцеловала его.

— Спасибо, — сказала она. — С тобой я чувствую себя в такой… безопасности. Я знаю, что пока мы вместе, ничто не может причинить нам вреда.

Годы начали утекать. София Доротея была так глубоко огорчена, когда Филипп Кёнигсмарк покинул Целле, что Элеонора поняла, насколько она была права, отослав мальчика. Но София Доротея все еще была ребенком, и Элеонора решительно взялась за то, чтобы заставить ее забыть о потере. Ей не вполне это удалось, и долгое время после отъезда Филиппа София Доротея с грустью упоминала о нем: «Филипп сказал бы так», «Филипп сделал бы это так».

Анжелика была права. София Доротея, проводя столько времени среди взрослых, была развита не по годам.