Виктория Холт – Непорочная вдова (страница 23)
— Клянусь, уж ты об этом позаботишься. Значит, у меня осталась только одна сестра. А Мария еще совсем дитя.
— Всегда присматривай за ней, Генрих. Она своенравна и будет нуждаться в твоей заботе.
— Она будет моей подданной, а я буду заботиться обо всех своих подданных.
— Ты еще не король, Генрих.
— Нет, — задумчиво пробормотал он, — еще нет.
— Я бы хотела, чтобы инфанта была с нами. Печально думать о ней в Дарем-хаусе, отрезанной от нас всех. Мне бы хотелось иметь сестру моего возраста, с которой можно поговорить. Нам было бы что обсудить вместе.
— О супружестве она расскажет тебе немного, — сказал Генрих. — Если слухи не лгут, наш брат так и не познал свою жену. Что за странный это был брак!
— Бедная Катарина! Я страдаю за нее. Она чувствовала то же, что и я сейчас. Покинуть родной дом... отправиться в чужую страну...
— Сомневаюсь, что твой Яков будет так же кроток, как наш брат Артур.
— Нет, возможно, он будет больше похож на моего брата Генриха.
Генрих посмотрел на сестру, прищурив глаза.
— Говорят, — продолжала Маргарита, — что Катарина станет твоей невестой.
— Я слышал об этом.
Он улыбался. Маргарита подумала: «Он должен обладать всем. Другие женятся, значит, и он должен жениться. Он уже, кажется, предвкушает удовольствие от обладания невестой».
— Ну, о чем ты думаешь? — спросил Генрих.
— Если ты такой в двенадцать, каким же ты будешь в восемнадцать?
Генрих громко рассмеялся.
— Гораздо выше. Я буду самым высоким английским королем. Во мне будет больше шести футов роста. Я обгоню всех своих подданных в верховой езде. Куда бы я ни пошел, меня будут узнавать как короля Англии.
— Ты делаешь это так же часто, как и всегда, — сказала она.
— Что именно?
— Начинаешь каждое предложение с «Я».
— А почему бы и нет? Разве я не буду королем?
Он смеялся, но был наполовину серьезен. Маргариту захлестнула новая волна печали. Ей хотелось бы не уезжать в Шотландию, остаться здесь, в Лондоне, и увидеть, как этот ее брат взойдет на трон.
***
Пуэбла принес новости Катарине. Маленький человечек был в восторге. Ему казалось, что то, ради чего он трудился долгие трудные месяцы, наконец достигнуто. По его мнению, существовал лишь один выход из затруднительного положения инфанты: брак с наследником Англии.
— Ваше Высочество, наконец-то я убедил короля согласиться на вашу помолвку с принцем Уэльским.
Было много случаев, когда Катарина обдумывала такую возможность, но теперь она столкнулась с ней лицом к лицу и поняла, как глубоко это ее тревожит.
Ей пришлось разом оставить всякую надежду на возвращение домой в Испанию. Она вспомнила также, что была женой брата юного Генриха, и потому чувствовала, что родство между ними слишком близкое. Более того, ей восемнадцать лет, Генриху — двенадцать. Не слишком ли велика разница в возрасте?
Но были ли это истинные причины? Не боялась ли она немного этого высокомерного, блистательного принца?
— Когда это произойдет? — спросила она.
— Официальная помолвка будет отпразднована в доме епископа Солсбери в ближайшем будущем.
Катарина быстро сказала:
— Но я была женой его брата. Родство между нами слишком близкое.
— Папа не откажет в булле о разрешении.
Выхода не было, поняла Катарина, отпуская Пуэблу и удаляясь в свои покои. Она хотела обдумать это в одиночестве, не делясь пока даже со своими фрейлинами.
Она избежала отца, чтобы достаться сыну. Она была уверена, что король вызывает у нее отвращение, но чувства к юному Генриху проанализировать было сложнее. Мальчик очаровывал ее, как, казалось, очаровывал всех. Но он был слишком дерзок, слишком высокомерен.
«Он всего лишь мальчик, — твердила она себе, — а я уже женщина».
Тогда ею овладело сильное желание сбежать, и, поддавшись порыву, она подошла к столу и села писать. На этот раз она напишет отцу, ибо в поддержке матери она была уверена; и если она сможет тронуть его сердце, если убедит его попросить мать о ее возвращении, Изабелла уступит немедленно.
Как трудно было выразить эти смутные страхи. Она никогда не умела выражать свои эмоции. Возможно, потому что ее всегда учили подавлять их.
Слова на бумаге выглядели холодными, лишенными глубокого чувства.
«У меня нет склонности ко второму браку в Англии...»
Она некоторое время сидела, глядя на эти слова. Какое значение имеют ее склонности? Она почти слышала голос матери, мягкий, но твердый: «Разве ты забыла, моя дорогая, что долг дочерей Испании — усмирять свои желания ради блага страны?»
Какой в этом толк? Ничего нельзя сделать. Она должна закалить себя, смириться. Она должна безмятежно принять судьбу, навязанную ей.
Она продолжила письмо:
«Но молю вас, не принимайте в расчет мои вкусы или удобство, но во всем поступайте так, как считаете лучшим».
Затем она решительно запечатала письмо, и когда фрейлины вошли к ней, она все еще сидела, держа его в руках.
Она повернулась к ним и заговорила так, словно пробуждалась от сна:
— Я никогда больше не увижу свой дом, никогда больше не увижу матушку.
***
Знойное июньское солнце пекло стены дома епископа на Флит-стрит.
Внутри этого дома Катарина Арагонская стояла рядом с Генрихом, принцем Уэльским, и была официально обручена с ним.
Катарина думала: «Это бесповоротно. Когда этому мальчику исполнится пятнадцать, мне будет за двадцать. Может ли такой брак быть счастливым?»
Генрих изучал свою невесту и видел, что она не в восторге от перспективы их брака. Он был поражен, и это изумление быстро сменилось гневом. Как смела она не радоваться! Ведь перед ней он — самый красивый, самый популярный и талантливый из принцев. Конечно же, любая женщина должна быть счастлива при мысли о браке с ним.
Он вспомнил некоторых девиц, которых видел при дворе. Они были постоянным вызовом; они так жаждали угодить ему и приходили в восторг, когда он их замечал. Джон Скелтон забавлялся такими похождениями, намекая, что они достойны мужественного принца. И эта женщина, не отличавшаяся особой красотой, бывшая женой его брата, смела выказывать сомнение.
Генрих посмотрел на нее холодно; взяв ее руку, он не пожал ее с теплом; его маленькие глазки стали похожи на кусочки кремня; они утратили свою глубокую синеву и стали цвета моря перед штормом.
Его раздражало, что он должен пройти через эту помолвку. Ему хотелось вырвать руку и сказать: «Вы не желаете выходить за меня, мадам. Что ж, будьте уверены, меня это мало волнует. В мире много принцесс, которые почли бы себя счастливыми на вашем месте, но раз вы слепы к выпавшему вам преимуществу, обойдемся без помолвки».
Но рядом был его отец, суровый, бледный, с прорезавшими лицо морщинами боли, а пока он жив, принц Генрих оставался лишь принцем Уэльским, а не королем Англии. Было вдвойне унизительно осознавать, что он не смеет нарушить приказы отца.
Что до короля, то он наблюдал за помолвкой с удовлетворением. Он сохранит сто тысяч крон, уже полученных в качестве первой выплаты приданого Катарины, а еще сто тысяч крон будут выплачены после ее свадьбы. Тем временем она не получит ничего из той трети доходов Уэльса, Честера и Корнуолла, которая причиталась ей по праву после брака с Артуром; хотя, выйдя замуж за Генриха, она получит сумму, равную этой.
Все складывалось весьма удачно, размышлял король. Катарина останется в Англии; он удержит первую половину приданого; она не получит причитающихся ей доходов; а помолвка — это всего лишь обещание, что она выйдет за наследника Англии; так что, если король передумает до того, как принц достигнет своего пятнадцатилетия, — что ж, это будет не первый случай, когда принц и принцесса прошли церемонию помолвки, за которой не последовала свадьба.
Да, весьма удовлетворительно. Так он мог сохранить то, что имел, поддерживать перемирие с испанскими Государями и отложить брак на несколько лет.
Теперь он ждал лишь вестей из Неаполя. Его собственная женитьба была делом более спешным, чем женитьба сына.
На залитую июньским солнцем Флит-стрит вышли довольный король, угрюмый принц и полная дурных предчувствий принцесса.
***
Теперь, когда Катарина была официально обручена с принцем Уэльским, ей уже не позволяли жить в уединении в Дарем-хаусе, и жизнь ее стала интереснее.
Фрейлины были в восторге от такого поворота событий, ибо это означало, что теперь они смогут время от времени бывать при дворе. В их покоях царило оживление: они поспешно пересматривали свои гардеробы и сокрушались, что их платья поношены и вышли из моды.