Виктория Холт – Молот шотландцев (страница 6)

Это была удачная мысль — взять с собой в дорогу детей. Ничто так не трогало простой люд, как дети. Он также видел, что им нравится королева. Ей на руку играло то, что они так не любили предыдущую, что были склонны считать любую преемницу лучшей; но было что-то в мягких манерах Элеоноры и ее явной заботе о детях, что окончательно покорило их сердца.

Все складывалось как нельзя лучше. Он был в этом уверен. И теперь им предстояло это сохранить.

Повсюду их встречали приветственными криками и усыпали путь цветами.

— Да здравствует король! Да здравствует королева! — Эта музыка ласкала ему слух.

Он не смог сдержать лукавой улыбки, когда мимо проезжала его мать, и на толпу опускалось почти угрюмое молчание. Милая матушка, — снисходительно подумал он, — она так и не поняла, что народ винит ее во всех бедах, потому что она наводнила страну своими неимущими родичами. Она так легко могла бы завоевать их расположение. Но она просто не удосужилась этого сделать. Он нежно любил ее. Он помнил ее материнскую заботу о нем и ее страстную преданность семье; и все же разум всегда подсказывал ему, что в своей непопулярности она виновата сама. Он вспомнил тот случай, когда лондонцы забросали ее барку, в которой она пыталась спастись, мусором и тяжелыми камнями в надежде утопить ее. Никто из семьи так и не простил лондонцам этого поступка; и все же он понимал их причины. Любимая матушка, она была так умна во многом, но так и не смогла понять, что короли и королевы должны иметь одобрение своих подданных, если хотят оставаться в безопасности на троне.

Они остановились в замке Танбридж, где Гилберт де Клер, прозванный Рыжим за цвет волос, ждал, чтобы принять королевскую семью и присягнуть королю на верность.

Эдуард приветствовал это, ибо Гилберт Рыжий был человеком, которого стоило иметь на своей стороне. Прямодушный, Гилберт никогда не боялся высказывать свое мнение, и потому его радушный прием укрепил то чувство уверенности, которое вселили в Эдуарда приветствия народа.

Вдовствующая королева была менее довольна. Она считала, что им не следовало останавливаться в Танбридже.

— Этому человеку нельзя доверять, — сказала она Эдуарду. — Он не был добрым другом твоему отцу. Сейчас самое время показать таким, как Гилберт де Клер, что им несдобровать, если они будут неверны своему королю.

— Миледи-матушка, — учтиво сказал Эдуард, — я знаю этого человека. Он всегда будет на той стороне, на какой пожелает, и ничто этого не изменит. Если ему не понравятся мои поступки, он пойдет против меня, как шел против моего отца. Сейчас он присягнул мне на верность, а это значит, что он готов меня поддержать.

— Лишь бы все было по-его.

— Дело не в его воле и не в моей, а в том, как управляется страна.

— И ты позволишь ему участвовать в этом и указывать тебе, что делать?

— Разумеется, и он, и другие бароны должны иметь право голоса. Такова воля народа. Но будьте уверены, дорогая леди, что исполняться будет именно моя воля — пусть даже мне придется убеждать в этом своих подданных.

— Они должны повиноваться беспрекословно.

— Этого они не делали никогда. Король не может запретить самому простому крестьянину сомневаться, пусть даже лишь в мыслях.

— У крестьян, дорогой сын, нет разума.

— Ах, дорогая матушка, не будем совершать ошибку, недооценивая народ. Мы видели, к каким губительным последствиям это может привести.

— Твой отец никогда не считался с народом.

— В этом есть доля правды, и давайте посмотрим ей в лицо — он был на волосок от потери короны.

— О, как ты можешь так говорить о своем отце!

Он обнял ее.

— Мы нежно любили его, — сказал он, — но наша любовь не предотвратила бедствий гражданской войны. Я полон решимости не допустить подобного в свое правление. Эта рука, дорогая матушка, сильна, как любая, что сжимала меч, но сердце и разум подскажут мне, когда вложить этот меч в ножны.

Вдовствующая королева с тревогой посмотрела на сына. Она чувствовала, что ее правлению приходит конец.

В большом зале Танбриджа шел пир, достойный такого случая. Гилберт де Клер сидел рядом с королем и выражал свою радость по поводу его возвращения. Это было искренним проявлением его чувств, ибо Гилберт не терпел притворства. Как и все здравомыслящие люди, он желал видеть страну в мире с самой собой, ибо только тогда могло прийти процветание. Он был на три или четыре года моложе Эдуарда и стал самым могущественным из баронов. Было время, когда он поддерживал Симона де Монфора против королевской партии, но он был из тех, кто без колебаний менял сторону.

Он всегда предпочел бы поддерживать короля. К тому же их связывали семейные узы. Двадцатью годами ранее, когда сводные братья и сестры короля наводнили страну в поисках выгод, Генрих решил, что Гилберт станет хорошим мужем для его родственницы, Алисы Ангулемской. Гилберту тогда не было и десяти лет, и его мнения никто не спрашивал. Брак оказался в высшей степени неудачным.

Теперь, когда они вместе пили вино и слушали менестрелей, певших для увеселения собравшихся, Гилберт созерцал счастье короля и королевы, и взгляд его стал немного тоскливым — что не укрылось от короля.

— Надеюсь, теперь нас ждет мирное время, — сказал Гилберт. — Бароны на это уповают.

— Я сделаю все возможное, чтобы их надежды оправдались, ибо верю, что они желают процветания стране не меньше, чем я сам.

— Этого бароны желали всегда, милорд.

Вот еще одно проявление прямодушия Гилберта. Он не собирался притворяться, чтобы угодить королю, и потворствовать ложному представлению, будто покойных следует лишь хвалить, а Генрих был святым. Генрих сам навлек на себя беды, а поскольку он был королем, беды эти стали бедами всей страны. Гилберт давал понять, что бароны будут поддерживать нового короля, пока тот действует мудро и на благо своей страны.

Поскольку именно это Эдуард и намеревался делать, отношение Гилберта не вызвало в нем неприязни.

— Это воистину счастливое предзнаменование, — продолжал Гилберт. — Ваш крестовый поход позади. Народ любит королей-крестоносцев, покуда их походы в прошлом, и их нельзя обложить налогом для их оплаты, пока король странствует, оставляя страну в чужих руках. Так что им по нраву король-крестоносец, который заранее доказал, что он великий воин, а если у этого короля есть любящая жена и семья, это им и вовсе по душе. Для мужчины это великое благо.

— Прости меня, мой друг, — сказал король, — но не чудится ли мне, что в этом вопросе ты несчастлив?

— Скажу вам так, милорд: если бы я мог избавиться от Алисы и взять другую жену, я бы с радостью это сделал. Она из властолюбивой семьи. Ваша бабка была необузданной женщиной, сир, и, будучи королевой Англии, имела власть даже над королем Иоанном еще долгое время после их свадьбы, но, выйдя замуж за Гуго де Лузиньяна, она породила племя гарпий.

Эдуард едва заметно улыбнулся. Жена Гилберта, Алиса Ангулемская, была племянницей Алисы де Лузиньян, сводной сестры Генриха III.

— Вы говорите о моей семье, сэр.

— И о моей собственной, раз уж я с ней породнился. Но правда есть правда, и вы, милорд, первым признаете ее таковой.

— Значит, вы хотите развестись с женой, а папа, клянусь, проявляет неуступчивость.

— Вы угадали. Как легко попасть в брачную ловушку. Мне было десять лет. Что может сделать мальчик в таком возрасте, кроме как подчиниться воле старших, и вот он на всю жизнь обременен женой.

Эдуард рассмеялся. Жену ему тоже выбрали, и все же, будь у него возможность выбирать по всему свету, он бы выбрал именно ее. Ему повезло. Он должен был посочувствовать бедному Гилберту.

— Удачи вам, — сказал он, — и когда вы освободитесь, Гилберт, мы найдем вам добрую жену.

— С позволения милорда, я найду ее сам, — последовал ответ.

Пребывание в Танбридже было весьма приятным. Гилберт, граф Глостер, самый могущественный человек в стране после короля, был на его стороне.

Эдуард выразил свою благодарность за оказанное ему гостеприимство; он дал понять, что рад поддержке графа, но при этом твердо решил следить, чтобы она не ослабевала.

После Танбриджа был Рейгейт, где их ждал Джон де Варенн.

Внук великого Уильяма Маршала, а следовательно, принадлежавший к одной из богатейших семей страны, Джон де Варенн в детстве стал одной из брачных сделок того времени; Генрих III устроил ему брак со своей сводной сестрой, Алисой де Лузиньян, которая приходилась теткой жене Гилберта де Клера. Королю, как человеку семейному, стремившемуся как можно лучше устроить своих неимущих родичей, это казалось идеальным решением. У Эдуарда никогда не было причин сомневаться в верности этого человека, столь тесно связанного с ним семейными узами.

Поэтому пребывание в Рейгейте было весьма приятным, омраченным лишь растущей тревогой королевы за юного Генриха.

— Сердце разрывается видеть, как он пытается скрыть свою слабость, — сказала она Эдуарду, когда после долгого дня встреч и празднеств они остались одни. — Я знаю, дитя нездорово. Он так легко утомляется. Ваша мать говорила, что с маленьким Иоанном было то же самое.

— Генрих еще мал, любовь моя. Он это перерастет.

— Но маленького Иоанна мы потеряли.

— Нас тогда здесь не было.

— Ваша мать стояла над ним, как сторожевой пес. Она предана детям, однако… — Королева осеклась, но Эдуард мягко положил руку ей на плечо и улыбнулся.