Виктория Холт – Бремя короны (страница 65)

Но это заставило Генриха задуматься. Екатерина, кроткая, обратившаяся к молитве от отчаяния и, возможно, прослышавшая о том постыдном отречении от нее, казалась довольно привлекательной.

Как она будет благодарна, если, несмотря ни на что, он женится на ней. Как она непохожа на блистательную Маргариту. Он представил, как та прибывает ко Двору. Она все время сравнивала бы его со своим братом. И впрямь, Цезарь! О да, в кротких и благодарных женщинах есть свои преимущества.

Он начал думать о Екатерине в некотором роде романтически. Он представлял, как приходит к ней и говорит: «Они были против нашего брака. Когда я был юн, меня заставили подписать бумагу. Я сделал это, но не имел намерения нарушать свои обещания. И вот я здесь, Екатерина, готовый спасти тебя и сделать моей вечно любящей королевой».

Она никогда не забудет, что он сделал. Она поймет, что он — истинно совершенный рыцарь, чья честь восторжествовала над всеми превратностями судьбы.

Она будет благодарна ему до конца их дней.

Его совесть была так довольна, что дремала.

«Я женюсь на Екатерине, — сказал он себе, — несмотря ни на какое сопротивление».

И он вглядывался в туманное будущее. Вполне могло статься, что, когда придет время, некому будет пойти против его желаний.

Будущее казалось славным и радужным. Он будет мечтать о Екатерине и рыцарском спасении.

Кораблекрушение

Зима 1506 года выдалась суровой. Екатерина ужасно страдала от холода. Ее положение нисколько не улучшилось, и со смертью матери она стала обузой как для Испании, так и для Англии.

Она очень боялась Короля; она чувствовал, что его отношение к ней было совершенно циничным. Тот, кто когда-то заверял ее в привязанности и выказывал такой восторг, когда она приехала выходить за Артура, теперь попрекал ее скудным содержанием, которое сам же и назначил, и давал понять, что весьма сожалеет о том, что она вообще приехала в Англию.

Жизнь была так жестока. Она оказалась в таком положении из-за внезапного поворота судьбы. Будь Артур жив, она могла бы сейчас быть счастливой матерью детей, будущей Королевой. Будь жива ее мать, никто не посмел бы обращаться с ней подобным образом. Она часто задавалась вопросом, была ли она вообще дорога отцу. Ей казалось, что дети были для него лишь средством, помогающим приумножить власть. Она знала, что в определенной степени это неизбежно, но когда один из них оказывался в таком положении, как она, неужели не могли возродиться хоть какие-то родственные чувства, чтобы помочь несчастной?

Она заложила так много своих драгоценностей, что боялась, их надолго не хватит. В июне принцу Уэльскому исполнится пятнадцать. Когда-то этот возраст считался возможным сроком для его свадьбы.

Состоится ли она? Если да, то она будет вызволена из своей нищеты. Она должна состояться.

За последний год ее жизнь становилась все хуже и хуже. Король был недоволен ее отцом, и союз между ними, начавшийся с брака Екатерины и Артура, дал серьезную трещину. Возникали вечные разногласия по поводу приданого Екатерины, и оба отказывались помогать ей, каждый используя другого как оправдание.

«Похоже, что я, — думала Екатерина, — не важна ни для кого из них».

Оба они были корыстолюбивы; оба были безжалостны в своей решимости достичь власти и удержать ее. Какое им дело до бедной беззащитной девушки? Все было иначе, пока была жива королева Изабелла.

В прошлом году Фердинанд женился вновь. Екатерина была потрясена, узнав об этом, ибо не могла вынести мысли о другой женщине на месте матери, тем более что он женился на молодой девушке, и молва твердила, что он души в ней не чает. Екатерина полагала, что он всегда немного ревновал к Изабелле. Она превосходила его во всем, как умом, так и владениями, но казалось, они любили друг друга. Изабелла, безусловно, любила его, но всегда осознавала его слабости, а его всегда тяготила ее власть.

Теперь у него была молодая жена, Жермена де Фуа, и этот факт вызвал появление тревожных морщин на челе Короля Англии, ибо Жермена де Фуа была племянницей Людовика XII, что означало узы дружбы между Испанией и давним врагом Генриха, Францией.

Генрих не говорил определенно, что брака с принцем Уэльским не будет. Он не хотел этого делать. По сути, отказаться от нее совсем означало бы возвращение приданого, а он не был готов выпустить его из страны. Но она знала, что он прощупывает почву в поисках возможной невесты для принца Уэльского. Она знала, что Маргариту Ангулемскую прочили юному Генриху, а ее мать, Луизу Савойскую, — старшему.

Ей казалось, что отказ со стороны Ангулема стал причиной того, что эти предложения ничем не кончились, и она слышала, будто Луиза увидела портрет Короля и сочла его отталкивающим, как, несомненно, и его скупые привычки. Истинная причина, возможно, заключалась в том, что она была так поглощена своим сыном Франциском, юным герцогом, которого называла своим Цезарем, что не могла вынести разлуки с ним; и то же самое касалось Маргариты.

В любом случае, Король все еще искал невесту, и новых предложений для принца Уэльского пока не поступало.

Перед самым Рождеством она испросила аудиенции у Короля, и спустя некоторое время та была дарована.

Она была поражена его болезненным видом. Он был худ, кожа имела желтоватый оттенок, но глаза были острыми и проницательными, как всегда.

— Милорд, — сказала она, — я не могу так больше жить. У меня не было новых платьев два года; моим слугам не платят. Я должна иметь возможность жить достойно.

— Вы обращались к своему отцу? — спросил он.

— Мой отец говорит, что мне следует обратиться к вам.

Он пожал плечами.

— Вы его дочь.

— И ваша тоже. Я была женой Артура.

— Это вряд ли можно назвать браком, дорогая леди. Ваш отец, как я слышал, ведет себя неподобающим образом.

Она почувствовала приближение истерики. Ей должны помочь, хоть кто-нибудь. Она не могла так дальше продолжать. Ее покои были холодными, и нечем было их отапливать.

Она сказала ему об этом; голос ее повысился, и она была близка к слезам.

Король выглядел шокированным.

— Прошу, успокойтесь, миледи, — сказал он. — Полагаю, вы забываете, что подобает нам обоим.

Она сжала кулаки.

— Я в отчаянии... в отчаянии. Либо помогите мне, либо отправьте меня к отцу.

Король сказал:

— На данный момент вам следует вернуться в свои покои. Вы слишком взволнованы. Я сделаю что-нибудь, чтобы облегчить ваше положение.

Сделал он вот что: пригласил ее ко Двору на Рождество. Это привело ее в замешательство. Как она могла смешаться с изысканными дамами Двора в своих потертых платьях? И как она могла потратить деньги, которых непременно потребовал бы такой визит?

Но поскольку это был приказ Короля явиться ко Двору, она должна была подчиниться, и когда она разместилась там в небольших покоях, к ней пришел один из посланников Короля. Он сказал, что явился по приказу Короля обсудить ее трудности. Ей следует возрадоваться, ибо Король уделил этому вопросу внимание.

Она почувствовала огромное облегчение... но лишь на несколько мгновений. Услышав решение Короля, она была ошеломлена.

— Миледи, Король понимает, что содержание Дарем-хауса вам не по средствам. Посему он предлагает вам жилье здесь, при Дворе. Он распускает членов вашего двора, в которых вы больше не будете нуждаться. Он говорит, неудивительно, что вы не можете платить своим слугам. Ответ прост: их у вас слишком много. Он увольняет всех, кроме пяти ваших дам, и оставляет вам вашего мажордома, казначея и лекаря. Тогда у вас будут свои покои здесь, при Дворе. Таким образом, вы будете в состоянии жить по средствам.

Она была ошеломлена. Он «помог» ей тем, что отобрал большинство тех, кто был ей другом.

В полном смятении она тут же послала за своим духовником. Она хотела помолиться с ним, попросить его помочь ей вынести это новое бремя, возложенное на нее циничным королем.

Его не смогли найти, а когда она послала за своим лекарем, тот сообщил ей, что ее испанский духовник был в числе тех, кого уволили.

И вот она оказалась при Дворе — еще более несчастная, чем была в Дарем-хаусе. Ее расходы, быть может, и уменьшились, но страдания лишь усилились.

В то время был лишь один луч надежды. Иногда она видела принца Уэльского. Она знала, что он всегда замечает ее. Порой их взгляды встречались, и в его глазах читалась улыбка, почти заговорщическая.

«Что это значит?» — гадала она.

Она искала его взглядом при любой возможности. Она чувствовала себя счастливее, когда он был рядом.

Был лишь один способ вырваться из этого невыносимого положения. Этим способом был брак с принцем Уэльским.

***

Король отнюдь не был счастлив. Он все еще не был женат, и у него оставался лишь один сын. Правда, Генрих превращался в великолепного мужчину. Он был уже выше отца, отличался выдающейся красотой, и его светло-каштановыми волосами и светлой кожей восхищались, где бы он ни появлялся. Он всегда очень тщательно следил за тем, чтобы быть одетым как можно выгоднее. Ему нравилось выставлять напоказ свои стройные ноги, а о роскошном бархате и парче его одеяний судачил весь Двор.

«Все это прекрасно, — думал Король, — но надеюсь, мальчик не станет расточительным».

Конечно, это можно было пресечь, пока Король жив, но, как говорил Генрих Дадли и Эмпсону, было бы невыносимо, если бы Принц полагал, что, взойдя на трон, он сможет запустить руку в сокровищницу тщательно накопленных богатств и промотать их.