Виктория Холт – Бремя короны (страница 64)

— Ты говоришь, она любит его страстно?

— Страстная собственническая любовь становится приторной... как, несомненно, ты узнаешь однажды, мой Принц. Нет сомнений, что ты станешь мишенью большой нежной страсти.

Генрих зарделся от удовольствия при такой перспективе.

— Но держись подальше от женщин вроде Хуаны.

— Что за историю ты слышал?

— О, это о любовнице Филиппа. Она была очень красива, с самыми длинными и роскошными золотыми волосами, какие только видели в тех землях. Филипп души в ней не чаял, а Хуана бешено ревновала. Ну, Филиппу пришлось уехать со Двора на какое-то время. Хуана тогда... помни, она сама по себе Королева, и клянусь, она унаследовала кое-что от властных манер своей матери... так вот, она призвала женщину в свой дворец.

— И женщина явилась?

— Она не могла поступить иначе. Как она могла ослушаться королевского приказа?

— И что потом?

— Хуана велела связать ее по рукам и ногам, призвала цирюльников и приказала им отрезать эти прекрасные золотые волосы. На самом деле, ей обрили голову...

Генрих был в ужасе.

— Она сделала это? А Филипп... что Филипп?

— Вернувшись, он пришел в ужас. Думаю, это был конец для той любовницы. Волосы растут долго, а он, говорят, не тот мужчина, что будет ждать на месте. Но любви к жене это ему не прибавило... и все, кто ее знает, говорят, что она совершенно безумна...

— И это сестра Екатерины...

— Екатерина совсем другая. Безумие унаследовала только Хуана. В Екатерине нет ничего от дикарки. Я слышал, она очень набожна и проводит уйму времени на коленях. Я даже слышал, что она выражала желание посвятить себя молитвенной жизни.

— А как же, когда она выйдет замуж?

Брэндон громко рассмеялся.

— Увы, бедный ее муж! Но клянусь, если он тот мужчина, каким я его считаю, он проследит, чтобы она уделяла немало времени и другим занятиям.

Генрих рассмеялся вместе с Брэндоном, но сам думал: «Жизнь в молитвах! Как женщина может исполнить свой долг перед мужем и государством, живя словно монахиня? Это было бы отличным оправданием, чтобы вовсе не жениться».

Его совести эта мысль пришлась по вкусу. Он размышлял над этим. То, что сказала Екатерина — или то, что, по слухам, она сказала, — означало, что жизнь монахини ей милее.

Он не намеревался никому рассказывать о своих мыслях. Он не хотел получить от Екатерины заверения, что ходящие о ней слухи — ложь и что она готова стать такой женой, какой от нее ожидают, когда придет время.

Генрих хотел зафиксировать на бумаге, что у него была веская причина для того, что он сделал. Он хотел иметь возможность объявить миру, что брак с Екатериной Арагонской не принесет блага государству. Он отрекся от нее не по личным причинам и уж точно не потому, что побоялся отстаивать перед отцом то, что считал правильным.

И тут ему пришла в голову идея. Он напишет Папе. Он никому не скажет. Но его письмо останется в записях на случай, если его когда-нибудь призовут к ответу за его поступок.

Он набросал несколько черновиков и наконец составил тот, который можно было отправить. В нем он сообщил Папе Юлию, что Екатерина дала обет посвятить себя суровой жизни. Она будет поститься и отдавать все время молитвам и паломничествам. Он просил Папу запретить ей это, так как подобные практики могут подорвать ее здоровье и, возможно, повлиять на способность рожать детей. Он был глубоко обеспокоен этим, так как со временем его долгом станет обеспечение наследников для Англии; и если Екатерина не откажется от такого образа жизни, брак станет невозможным.

Он ждал ответа с трепетом; но совесть его была спокойна. У него была очень веская причина подписать тот документ, который, хотя фактически и не аннулировал церемонию, через которую прошли он и Екатерина, все же давал ему лазейку, чтобы ускользнуть в случае необходимости.

Папа отнесся к его письму с величайшей серьезностью и ответил, что любые обеты, данные Екатериной и способные повлиять на здоровье ее тела, могут быть отменены ее мужем.

Муж есть господин жены, а рождение детей есть особое благословение брака, и Генрих получил полное разрешение Церкви ограничить свою жену и воспрепятствовать ей в исполнении любых обетов, которые могли бы поставить под угрозу ее способность выполнять функции, являющиеся долгом супруги.

Генрих был в восторге. Теперь, если он не пожелает — или ему не позволят — жениться на Екатерине, у него будет отличное оправдание. Он сможет предъявить копию отправленного письма и ответ Папы. Он сможет сказать, что образ жизни Екатерины сделал брак с ней неподходящим, и именно по этой причине он подписал отречение — а вовсе не потому, что отец заставил его.

Он снова стал счастлив.

Но он обнаружил у себя совесть и знал, что отныне ее придется постоянно умилостивлять.

***

Король все еще искал жену, и взор его обратился к Франции. Граф Ангулемский умер, оставив вдову с двумя детьми, Франциском и Маргаритой. Казалось, у сына Франциска есть шанс занять трон Франции, ибо он был племянником Людовика XII. Вдовствующая графиня считалась очень красивой и одаренной, а ее дочь Маргарита, которая была примерно на год моложе Генриха, славилась красотой и умом, не уступавшими материнским.

Поэтому взор Короля обратился к этой семье.

Почему бы ему не взять мать, а Генриху — дочь?

Отец сообщил юному Генриху, что в Ангулем были посланы эмиссары, чтобы разузнать о тамошнем положении дел. Король полагал, что этот союз будет идеальным, ибо казалось, что испанские связи слабеют с каждым месяцем.

Принц очень заинтересовался Маргаритой и хотел узнать о ней все, что возможно. Он решил, что Екатерина подорвала здоровье отказом вести жизнь обычной придворной дамы. Он закрывал глаза на тот факт, что у нее не было денег для такой жизни, и отказывался слушать тех, кто намекал, что с этим нужно что-то делать. «Помогать ей — дело ее семьи», — рассуждал он. Приданое... ну, оно не было выплачено, и он слышал, что большая часть первого взноса состояла из драгоценностей, которые она заложила.

Он притворился, что весьма шокирован этим. Ведь разве драгоценности на самом деле принадлежали Екатерине?

Он выстраивал целый арсенал оправданий, почему ему не следует жениться на ней.

А здесь была Маргарита — моложе его, что было лучше, чем быть на пять лет старше. Она была очень красива. Ему это нравилось. Она была очень умна. Это нравилось ему меньше. Он не хотел жену, которая считала бы себя столь же умной, как он. И все же рассказы о Маргарите звучали захватывающе.

Он расспрашивал одного из людей, ездивших ко Двору в Ангулем, желая услышать рассказ из первых уст от того, кто действительно видел ее.

— Я хочу, чтобы ты сказал мне чистую правду, — потребовал он. — Ничего не скрывай. Мне придется не по нраву, если я обнаружу, что ты нарисовал мне слишком радужную картину, далекую от истины.

— Я бы и не помыслил об этом, милорд, — последовал ответ. — Но могу сказать вам, что Маргарита Ангулемская — одна из прекраснейших дам, каких я когда-либо видел. Она блестяще умна. Она пишет стихи и наслаждается обществом поэтов. Она неразлучна со своим братом, юным герцогом Ангулемским.

— А что насчет него?

— Он красив, любезен, блистателен, милорд.

Генрих нахмурился; он не любил, когда другие люди были слишком блистательны.

— Они и впрямь прекраснейшая троица.

— Троица?

— Мать, брат и сестра. Они всегда вместе, но предмет их обожания — герцог Франциск.

— Он моложе меня.

— Да, милорд, на несколько лет. Он нежно любит сестру, а она любит его. Она, вероятно, более образованна из двоих — весьма сведуща в греческом, латыни и философии. Ясно, что герцогиня надеется, что ее сын станет Королем Франции; она зовет его своим королем, своим господином и своим Цезарем.

Генрих позавидовал. Ему бы понравилось быть столь обожаемым. Он подумал о своей сестре — другой Маргарите, — которая делала вид, что презирает его. И уж точно не было никакого обожания со стороны отца; что до матери, она была добра и нежна, но он не мог представить, чтобы она называла его Цезарем.

Эти совершенные существа начали вызывать у него легкое раздражение.

— А Маргарита, как она называет этого своего чудо-брата?

— Тоже Цезарем. Все их надежды, мечты и любовь сосредоточены на этом мальчике. Удивляюсь, как в нем нет еще большего тщеславия... хотя оно и так велико. Его мать не говорит ни о чем, кроме чудес этого мальчика... как и сестра. Похоже, недавно он выпустил дикого вепря во внутреннем дворе в Амбуазе, обратив в бегство дворцовую стражу, но сам Франциск погнал вепря наверх в покои, убил его мечом и спустил его тушу вниз по парадной лестнице во двор. Они говорят обо всем, что он делает, так, словно это величайшие подвиги, достойные Двора короля Артура. Скажу вам, милорд: то, что мать и сестра испытывают к Франциску Ангулемскому, — это чистое идолопоклонство. Они думают, что нет никого в мире, подобного ему... и никогда не будет.

— Осмелюсь предположить, мадам Маргарита придерживается мнения, что ни один мужчина не может сравниться с ее братом.

— Именно так, милорд. Таков закон в Ангулеме.

И впрямь, закон! Чем больше он слышал об этой Маргарите, тем меньше ему хотелось брать ее в жены.

Он был даже рад, когда разговоры об этой возможности утихли. Быть может, хитрый старый Людовик XII положил этому конец.