Виктория Холт – Бремя короны (страница 36)

Он собирался увидеть Екатерину, каковы бы ни были последствия.

Это было безумием, разумеется. За ним слишком пристально следили, и он не успел далеко уехать, когда понял, что за ним следят.

Он поскакал во весь опор в монастырь в Сайоне и искал там убежища, но люди Короля тут же напали на след.

Ему сказали, что он должен сдаться. Только так он мог надеяться сохранить себе жизнь после этого. Король обошелся с ним хорошо, а он нарушил свое торжественное слово никогда не покидать замок или дворец, где находился под опекой Короля, и все же он сделал это.

— Тут уж ничего не поделаешь, — сказал Король. — Этому человеку нельзя доверять. Отвезите его в Тауэр. Я не желаю причинять ему вреда. Он глупый малый... немного смышленее Ламберта Симнела, но все же глупец. Пусть посидит в Тауэре, пока я не решу, что нам с ним делать.

Король принял решение. Перкин пытался сбежать. С какой целью? Чтобы попытаться собрать людей для дела, столь абсурдного, что оно было проиграно еще до начала?

Нет. Народ должен осознать, что представляет собой Перкин, и лучший способ обойтись с ним — унизить его. Пусть люди посмеются над Перкином. Чем больше они глумятся, тем менее опасен он становится.

— Пусть его закуют в колодки у Вестминстер-холла, — сказал Король. — Там он повторит свое признание в обмане. Я хочу, чтобы народ выучил это наизусть. Затем пусть проделает то же самое в Чипсайде. Мы напечатаем его признание и разошлем по всей стране. Когда это будет сделано, думаю, мы подрежем ему крылья.

Так Перкин претерпел унижение народными насмешками.

После этого его отвезли обратно в Тауэр.

Он был в отчаянии. Он был уверен, что Генрих никогда больше не даст ему возможности сбежать.

***

Генрих не был серьезно обеспокоен Перкином Уорбеком, ибо доказать, что он самозванец — коим он столь очевидно являлся, — было очень легко; но это не означало, что дело не доставляло ему беспокойства. Даже Ламберт Симнел доставлял, и причина была, конечно, в том, что эти люди были порождением шаткого трона. Генрих был сильным королем; прирожденным администратором, и со временем люди поймут, что именно это нужно стране. Он мог бы сделать Англию великой, если бы только ему позволили править в мире. Эти самозванцы могли бы появляться и дальше, и причина, разумеется, крылась в том, что многие англичане противились его правлению просто потому, что не верили в его права на престол.

Сам он знал, что сыновья Эдуарда IV мертвы. Если бы только он мог сообщить об этом народу, это сильно помогло бы — но, разумеется, не в том случае, если бы им пришлось узнать и о том, как они умерли. Лучше позволить Ричарду III нести вину за это. Увы, против теории о том, что их убрал Ричард, было так много свидетельств, что дело должно было оставаться окутанным тайной. Факт оставался фактом: они мертвы. Но был еще один живой, у кого прав больше, чем у Генриха, — и это был Эдуард, граф Уорик, которого он держал в Тауэре с тех пор, как взошел на трон.

Поначалу это было не так трудно, но то было четырнадцать лет назад, когда юному графу было всего десять лет. Взять мальчика под свою опеку, как он это называл, казалось разумным шагом, и если эта опека была тюрьмой в Тауэре, никто не смел протестовать. У мальчика не было близких родственников; он был слишком молод, чтобы привлечь честолюбцев. Он был легкой добычей.

Но теперь графу было двадцать четыре года, и, должно быть, многие помнили, что он фактически является наследником престола. Его отец, брат Эдуарда IV, был признан предателем и встретил свою смерть бесславно в бочке мальвазии, но это не значило, что его сын не был следующим в очереди престолонаследия.

Генрих давно испытывал тревогу по поводу этого молодого человека. А когда он получил депеши из Испании, его мысли обратились к нему с еще большей настойчивостью.

Генрих отчаянно желал союза с Испанией. С тех пор как Монархи поженились, изгнали мавров из Испании и объединили Кастилию и Арагон, они стали воистину очень могущественны.

Если бы Генриху удалось заключить этот союз между Артуром и их дочерью Екатериной, он был бы очень счастлив. Он чувствовал бы себя на троне гораздо безопаснее; у него появились бы друзья, готовые поддержать его против Франции и всех, кто может выступить против него. Он должен заключить этот брак как можно скорее.

Но читая эти депеши, сколь бы сердечными они ни были, он был достаточно проницателен, чтобы читать между строк.

Монархи сомневались в союзе. Они не желали видеть свою дочь замужем за свергнутым королем. Они были весьма встревожены. Ламберт Симнел и Перкин Уорбек, быть может, и самозванцы, но они никогда не появились бы, будь трон прочен; и пока сохраняется эта неуверенность, другие могут восстать против короля Англии и, возможно, оказаться удачливее.

Был лишь один человек, обладавший истинными правами, и это был плененный граф Уорик. «Если от него удастся избавиться, — подумал Генрих, — не останется реального претендента, способного встать у меня на пути».

Это дело терзало его, тревожа сны, преследуя в любое время дня, делая его скрытным, настороженным к окружающим. Всякий раз, когда кто-то входил к нему, Генрих ловил себя на мысли: не прячет ли этот человек кинжал.

Он мог бы приказать убить графа. Мог бы утопить его в бочке мальвазии, велеть задушить во сне. Ему ведь не нужно было ловить графа. Тот был здесь, в Тауэре, пленник Короля. Это не должно составить труда.

Но Генрих жаждал одобрения своих подданных. Он не надеялся на их любовь; он прекрасно знал, что не из тех, кто внушает подобные чувства. Но он хотел, чтобы они видели в нем справедливого — пусть и сурового — короля, человека, решившего сделать Англию великой. В глубине души они знали это, хотя и непрестанно ворчали на высокие налоги, введенные в его правление. В этом они винили Дадли и Эмпсона больше, чем Генриха, что было неразумно, ибо те лишь исполняли повеления Короля. Королевская казна росла. Англия богатела. Он добился этого за четырнадцать лет, вытащив страну из банкротства, сделав её процветающей.

Но он не хотел прослыть убийцей тех, кто стоял у него на пути. Временами на него накатывало чувство вины, но он напоминал себе, что поступал так не только ради собственного блага — хотя приходилось признать, что и это играло роль, — но и ради блага Англии. Правление малолетних неизменно означало катастрофу. Лучше устранить малолетних, чем, позволив им жить, рисковать жизнями тысяч. Так он рассуждал, и ему всегда удавалось убедить себя, что здравый смысл на его стороне.

Что сделано, то сделано. Его насущной проблемой был граф Уорик.

Пока граф жив — вечная угроза с большими правами на корону, чем у самого Генриха, — могут быть неприятности, а Изабелла и Фердинанд не пожелают, чтобы их дочь заключила союз с Принцем, который может никогда не взойти на престол.

Ему нужно избавиться от Уорика... и скоро. Но как?

И вдруг его осенила идея.

Перкин Уорбек находился в Тауэре. Перкин Уорбек жаждал воссоединиться с женой, и несомненно, если он не увидит её в ближайшее время, то попытается добраться до неё и начнет планировать побег.

Что, если Уорбек и граф Уорик будут занимать соседние камеры — два пленника Короля, один с ложными притязаниями на трон, другой с настоящими? У них должно найтись что-то общее.

Это был шанс.

Генрих послал за констеблем Тауэра.

— Я желаю, чтобы Перкина Уорбека перевели, — сказал он. — Поместите его поближе к графу Уорику, и пусть оба молодых человека узнают, что они рядом друг с другом. Это может послужить им неким утешением. Кто ваши самые надежные стражники? Я хотел бы их видеть... не сейчас, не сейчас. В свое время...

Генрих улыбался. Он не станет торопить события. Весь смысл был в том, чтобы всё выглядело так, будто произошло само собой.

***

Перкин впадал в отчаяние. Ему начинало казаться, что он никогда не выберется из этого места. Он не получал вестей от Екатерины. Он не знал, что Король отдал приказ не передавать ему писем от жены. Генрих хотел, чтобы он отчаялся, и Генрих преуспевал в этом.

Его стражники были дружелюбны. Они часто задерживались в его камере и разговаривали с ним; они сделали его жизнь более сносной, чем она могла бы быть; еда была хорошей и хорошо поданной, и он верил, что это заслуга стражников.

Но иногда он впадал в острое отчаяние.

— Если бы только я мог выбраться, — говорил он. — Я бы уехал. Я бы покинул Англию. Я бы никогда не захотел видеть это место снова.

Двое стражников выражали сочувствие.

— Ну, вон там сидит бедный граф, — стражники неопределенно указывали на стену. — Он здесь уже почти четырнадцать лет. Подумайте только!

— По какой причине?

Один из стражников пожал плечами и, подойдя на шаг ближе, прошептал:

— Ни по какой, кроме той, что он сын своего отца.

— О... герцога Кларенса, вы имеете в виду?

— Умер на этом самом месте... Утоплен в бочке мальвазии... сам себе помог... или другие помогли хлебнуть лишку.

Перкин вздрогнул.

— И его сын находится здесь с тех самых пор, как Король взошел на трон?

Стражники перешли на доверительный тон.

— Ну, у него ведь есть право, не так ли?

— Право?

Один из них очертил круг вокруг своей головы и подмигнул.

— Негоже ему разгуливать на свободе, имея на это больше прав... как говорят некоторые. Ну, это само собой разумеется... Его нужно держать подальше... под замком, разве нет?