Виктория Холт – Бремя короны (страница 33)

Народу нужно показать, что следовать за Фламмоками и Джозефами опасно. На этот раз, благодаря милосердию Короля, простых людей простили, и они избежали заслуженного наказания — но это не должно повториться.

Одли считался главным преступником. Именно такие люди представляли настоящую угрозу. Он забыл о своем положении в стране, когда встал во главе черни, и должен понести наказание. Его привели к Королю и приговорили к смерти. Поскольку он был дворянином, его следовало обезглавить, а не подвергать варварской казни, уготованной предателям низкого происхождения, но сперва его нужно было опозорить. Его облачили в бумажный плащ, демонстрируя, что он лишен рыцарского звания, так как более недостоин его, и провели из Ньюгейта на Тауэр-Хилл, где его уже ждал палач с топором.

Когда голову отделили от тела, ее насадили на пику на Лондонском мосту — в назидание всем, кто помышлял об измене.

Фламмоку и Джозефу повезло меньше. Они претерпели казнь предателя. Их отвезли в Тайберн, где повесили, выпотрошили и четвертовали, а части их тел выставили в различных районах города.

Такова была участь предателей — тех, кто в момент безумия легкомысленно брался плести заговоры против Короля.

Генрих был удовлетворен. Он разобрался с этим делом в своей обычной спокойной манере; и никто не мог сказать, что он проявил чрезмерную жестокость.

Иной король перебил бы их сотнями. Но не Генрих. Он всегда мог спокойно решить, что лучше для Генриха Тюдора, и это вовсе не означало убийство ради убийства. Он не желал этого даже ради мести. Он редко впадал в ярость по какому-либо поводу, а потому у него всегда было время рассчитать, какой способ действий принесет наибольшую выгоду.

С неохотой он решился на казнь предателя для трех зачинщиков. Он не должен создавать у кого-либо впечатления слабости. Нет. Он не слаб. Быть может, он суров, но справедлив — всегда справедлив.

Он мог поздравить себя с тем, что весьма должным образом обошелся с корнуоллскими мятежниками.

Оставался лишь Перкин Уорбек, отравляющий его дни и превращающий приятные сны в кошмары.

***

Яков начал порядком уставать от Перкина Уорбека. Поход в Англию ясно показал, что народ не собирается стекаться под его знамена, а Яков не собирался разоряться, поддерживая чужое дело — да еще и возможного короля Англии! Нет, уж конечно нет. Перкин должен вести свои битвы сам, и чем больше Яков размышлял об этом, тем очевиднее ему казалось, что Перкину лучше воевать где-нибудь в другом месте, не втягивая в это Шотландию.

Не то чтобы Яков много думал об этом. Он был склонен выкинуть это из головы, ибо в то время был глубоко увлечен самой красивой женщиной, какую когда-либо видел. Она была восхитительна, нежна, любяща, страстна, невероятно красива и обладала всеми качествами, которые он больше всего ценил в женщинах; а поскольку женщин он любил больше всего на свете и имел в этом большой опыт, это говорило о многом. Впервые в жизни — хотя ему часто казалось, что это случалось и раньше — Яков был по-настоящему влюблен.

Леди звали Маргарет Драммонд; она была дочерью Джона, первого барона Драммонда, весьма способного человека, возведенного в пэры за службу Шотландии около десяти лет назад. Он был членом Тайного совета и юстициарием Шотландии, а также комендантом замка Стерлинг, и его должности приводили его ко Двору. Вместе с ним приезжала его прекрасная дочь — факт, заставлявший Короля ликовать.

Марион Бойд, Джанет Кеннеди — обе лакомые девицы — не могли сравниться с Маргарет Драммонд.

Яков постоянно наносил визиты в замок Стерлинг, где жила Маргарет на попечении сэра Джона и леди Линдси. Ему не потребовалось много времени, чтобы завоевать Маргарет. Нежная, непорочная... слегка ошеломленная столь явной королевской милостью, она быстро подпала под чары Короля. Но, пожалуй, с горечью думал Яков, правильнее было бы сказать, что это он подпал под её чары. Он почти ни о чем другом не мог думать, так что неудивительно, что всякий раз, когда произносили имя Перкина Уорбека, он испытывал легкое раздражение.

Он не хотел, чтобы что-то мешало его ухаживаниям за Маргарет. Его мысли были всецело заняты возможностью увидеть её. Не было причин, почему они не могли быть вместе открыто. Весь Двор знал о его страсти — включая Марион и Джанет, — и легче было столкнуться лицом к лицу со всем Двором, чем с этими двумя, особенно с вспыльчивой Джанет.

Кому нужна война? Женщины куда приятнее. И пока Перкин Уорбек оставался в Шотландии, он представлял собой угрозу. Генрих требовал выдать ему молодого человека. Разумеется, Яков отказался это сделать. Перкин обещал вернуть Шотландии Берик, когда взойдет на трон, в уплату за гостеприимство Якова. Это было бы славно. Берик был одним из важнейших пограничных городов. Конечно, он хотел Берик... и все прочие уступки, обещанные Перкином.

Но обещания!.. Чего они стоят, если ради надежды на их исполнение нужно вести войны?

Нет, теперь, когда они с Маргарет нашли друг друга, ему больше ничего не было нужно.

Он заговорил с Перкином, когда они встретились в Линлитгоу.

— Мне кажется, милорд герцог, — сказал он, — что здесь вы мало чего добиваетесь. Вы не желаете сражаться с этими людьми на Севере... вашими собственными подданными, как вы говорите... людьми, которые никогда не слышали ни о Ричарде, герцоге Йоркском... ни, возможно, о Генрихе Тюдоре.

— Я не мог вынести вида пролитой крови моих собственных подданных, — сказал Перкин.

— Я это прекрасно понимаю. Стало быть, здесь вам не место. У вас есть друзья в Ирландии. Скажу вам, что я намерен сделать, милорд герцог. Я дам вам корабль. Вы сможете отплыть из Шотландии в Ирландию, взяв с собой Екатерину и ребенка. Не сомневаюсь, ирландцы поддержат ваше дело. Там у вас будет больше шансов, чем здесь, в Шотландии.

У Перкина не осталось сомнений, что это был дипломатичный способ Якова велеть ему убираться, и у него не было иного выбора, кроме как принять предложение о корабле и готовиться к отбытию.

***

Если Екатерине и было грустно покидать родную землю, она этого не показала.

— Мы вместе, — сказала она. — Это все, что имеет значение.

Перкин испытывал тревогу. Он больше не мог увиливать, и у него возникло ощущение, что легкая жизнь закончилась. Ему придется предпринять попытку отнять корону у Генриха Тюдора, и если он преуспеет, то тут-то и начнутся его трудности. В глубине души он знал, что не приспособлен править страной. Его пугала грандиозность этого дела, которое началось изначально из любви к приключениям и волнения от того, что люди замечали его царственную внешность.

И все же это привело его к Екатерине, ибо, не случись всего этого, он никогда не встретил бы её.

Стоя на палубе и глядя, как приближается береговая линия Ирландии, он мог лишь вторить её словам: «Мы вместе».

Лорд Десмонд был обескуражен. Жизнь не стоит на месте, указал он, и, несмотря на восстания, Генрих Тюдор по-прежнему крепко держит корону. Людям начинало нравиться его правление, за исключением одной вещи — непомерных налогов, и винили они в этом Эмпсона и Дадли. Эти двое были самыми непопулярными людьми в стране, и тот факт, что народ не считал самого Генриха всецело ответственным, служил признаком того, что его начинали принимать как хорошего короля.

Дело было в том, что Десмонд не хотел иметь ничего общего с восстанием. Он понимал, что спокойная мудрость Генриха неизбежно сделает того победителем.

Он сказал:

— Ирландцы — народ непредсказуемый. Они склоняются то в одну сторону, то в другую. В Корнуолле было восстание. Вот где вы найдете своих сторонников.

— Генрих подавил это восстание.

— Потому что это был просто сброд. Одли был там, чтобы придать ему некий вес, но они не были обученными солдатами. Нет. Все было бы иначе, будь они таковыми. В конце концов, они ведь сначала захватили Добени. Подумайте, что они могли бы сделать, будь у них какая-то поддержка. Нет, Западная страна — ваша надежда, милорд. Вам следует отправиться туда и собрать армию.

Было совершенно ясно, что Десмонд не желает вмешиваться.

Шотландия отвергла Перкина, а теперь и Ирландия. Так что ничего не оставалось, кроме как сесть на корабль до Корнуолла.

Там его дух воспрял.

С момента высадки в Уайтсенд-Бей Перкина тепло приветствовали, и он с триумфом въехал в Бодмин, где воспоминания о недавнем походе на Лондон были еще свежи.

— Добрый Фламмок, — говорили люди. — Его части тела выставили по всему Лондону! А ведь он всегда был таким скромным человеком. Поверить нельзя, что они могли сотворить такое с юристом Фламмоком.

— И Джозефа не забудьте. Никто не мог подковать лошадь так, как он... И подумать только о нем... Ох, даже думать тошно.

Их жгло унижение, которому подвергли этих двух достойных людей.

— Зато остальные просто вернулись. «Больше так не делайте»... вот и все, что им сказали.

— Ну, это понятно, они не могли сделать со всеми нами то, что сделали с добрым Фламмоком и Джозефом.

— Думаю, нет. Корнуолл бы этого не потерпел.

— Да, и он это знает, Король он или нет. Он не мог так поступить с нами, корнуоллцами.

И вот теперь здесь этот красивый молодой человек.

— Сдается, он мог бы преподать старому Тюдору урок...

— И преподал бы... если бы за ним стояли корнуоллцы.