Виктория Холлидей – Там, где танцуют дикие сердца (страница 26)

Мои пальцы сжимаются вокруг ствола, я даже не заметил, как вытащил пистолет из-за пояса. Не задумываясь ни на секунду, я поднимаю оружие и целюсь ему в голову. И стреляю.

Я смотрю прямо перед собой, в зеркало, теперь заляпанное кровью и обломками черепа. Все это медленно стекает по стеклу. Я опускаю взгляд на тело, распластанное на полу. У него до сих пор стоит, блядь. Я навожу дуло ему в пах и стреляю еще раз.

Член вяло падает, и мой тяжелый выдох удовлетворения наполняет, нынче мертвую тишину в барбершопе. Потом Гаспаре снова кашляет, возвращая мое внимание к себе. Он кивает на пустой стул. Похоже, я только что пристрелил его текущего клиента.

Ну, тоже способ ускорить обслуживание.

Я киваю и поднимаюсь, пока он рассматривает бритвенное лезвие в руке.

— Ne prenderò uno nuovo⁹. Возьму новое.

Постепенно в комнате снова вспыхивают разговоры, и я уже было подумал, что сейчас станет неловко. По крайней мере, теперь никто больше не пялится в окно.

Я поворачиваю голову обратно к дороге как раз в тот момент, когда грузовик отъезжает, и студия снова прячется за вуалью сетчатой занавеси. Мой желудок сжимается при мысли о том, что находится за этим окном, и в то же время я знаю, что она покажет мне это снова разве что через свой труп. Я щелкаю предохранителем на пистолете, пока не наделал еще чего-то непоправимого, потому что эта тошнотворная волна, накатившая на меня, — нечто новое. Непредсказуемое. Невыносимое, блядь.

Я тяжело выдыхаю и поворачиваюсь к зеркалу, глядя в свое отражение.

А потом правда бьет меня прямо по лицу.

Похоже, у меня, блядь, проблема.

Глава 17

Контесса

Тридцатью минутами ранее

— Точно не хочешь пойти с нами за пиццей? — Остальные девчонки уже вышли на улицу, но Пейдж снова высовывает голову в дверь.

— Абсолютно точно. Мне просто нужно добить эту связку движений. — А еще я практически уверена, что за мной следит кто-то из людей Бернади, а нет ничего более подозрительного, чем темная бесформенная тень, хвостом идущая за тобой по пятам.

Пейдж оглядывается через плечо и, убедившись, что поблизости никого нет, снова заходит в комнату. Она склоняет голову, понижает голос и смотрит на меня серьезно, почти по-сестрински.

— Ты же понимаешь, почему он с тобой такой жесткий, да?

Мои мысли тут же соскальзывают с одного деспотичного мужика на другого: на Антонио.

Я снова поворачиваюсь к зеркалу, и взгляд тут же цепляется за слишком кривые ноги, недостаточно расслабленные плечи, чересчур зажатые руки.

— Ага. Я просто недостаточно хороша.

Пейдж раздраженно выдыхает и в пару шагов оказывается рядом.

Я собираюсь снова встать в позицию, чтобы пройти связку с начала, но она вдруг обнимает меня за талию, прижимается щекой ко мне под мышку, как кошка.

— Ты лучше всех нас, — говорит она и крепко меня сжимает.

Я поднимаю взгляд к потолку.

— Это неправда.

— Тесс, он строг с тобой, потому что знает — ты выдержишь.

Я зажмуриваюсь, чтобы не дать чувствам проскользнуть сквозь трещины и не скатиться по щекам. Никогда раньше я не чувствовала, что готова вот так взять и все отпустить. Все эти годы я выстраивала броню, слой за слоем, делала ее прочнее, крепче, толще. И вдруг, за последние несколько недель, как будто что-то высосало из меня всю энергию, которую я обычно тратила на поддержание этой железной оболочки. Все началось со смерти моего преследователя. С осознания, что он чуть не изнасиловал и не убил меня, а я даже не подозревала, насколько была близка к краю.

Я чувствую, как Пейдж поднимает голову и смотрит на меня снизу вверх.

— Дай себе передышку, Тесс. Ты эту связку во сне сделаешь. Пошли с нами за пиццей.

Я осторожно разворачиваю ее пальцы и прикладываюсь губами к костяшкам.

— Ты очень милая, что пригласила меня, — говорю я с кривоватой улыбкой. — Но, независимо от того, хорошо ли у меня получается или нет, мне нужно продолжать тренироваться. Иначе я просто с ума сойду.

Она качает головой.

— Ладно. Делай, что считаешь нужным. Но, слушай, позвони мне, если надумаешь присоединиться. Сегодня вечером дядя Келли открывает новый бар в деревне. Тебе стоит прийти.

Я киваю с натянутой улыбкой.

— Я дам тебе знать.

Пейдж тяжело вздыхает и наклоняет голову набок. Она прекрасно понимает, что я не позвоню. Уже разворачивается к выходу, и вдруг меня захлестывает волна паники.

— Пейдж?

Она оборачивается, и в ее взгляде вспыхивает надежда.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не махнула на меня рукой.

Она хмурится, не до конца понимая, о чем я, но все равно подмигивает и легко выбегает из студии, догоняя остальных девчонок.

Я провожаю их взглядом мимо окна, но когда поворачиваю голову обратно, мой взгляд тут же цепляется за знакомую пару глаз, прикованных ко мне с другой стороны улицы.

Я точно знаю, что на окне натянута матовая светорассеивающая ткань. Никто не может заглянуть внутрь студии, и слава богу, потому что половину времени мы тут танцуем почти голыми. Иногда это единственный способ по-настоящему почувствовать свое тело, когда его не стягивает, не сдерживает одежда.

Я замираю и продолжаю смотреть в ответ. Есть в этом что-то странно освобождающее и даже извращенно вуайеристское, наблюдать за Бенито Бернади, зная, что он не может видеть меня. И еще более странно то, что, несмотря на это, я ощущаю его взгляд так, будто он действительно касается меня, как теплый луч солнца, скользящий по коже.

Я нажимаю кнопку в руке и плавно скатываю пульт по полу к стене. Из колонок тонкой струйкой разливается оркестровая тема из моего любимого фильма. Я ненавижу Антонио, и до недавнего времени была уверена, что он презирает меня так же, как я его. Но когда он выбрал Hotel Sayre Крэйга Армстронга в качестве начальной музыки для моего сольного номера, мне пришлось дожидаться, пока я не останусь одна в машине, чтобы позволить слезам упасть. Эта мелодия напоминает мне о маме и папе. Она говорит с моим сердцем так, как ни один человек никогда не сможет.

Я закрываю глаза и поднимаю руки, чувствуя, как воздух подхватывает их снизу, как они будто всплывают сами собой. Тело становится невесомым, и я легко поднимаюсь на носки. Я чувствую, как взгляд Бернади прожигает меня насквозь, и вдруг понимаю, что у меня есть выбор. Я могу позволить этой тяжести пригвоздить себя к полу. А могу, дать ей силу, способную поднять меня ввысь. Я выбираю силу.

Я знаю, что Бернади на самом деле не может меня видеть, но какая-то часть меня отчаянно этого хочет. Знакомое самодовольство подступает ко мне, то самое жгучее желание показать ему, что именно он разрушил. Но что-то внутри давит это чувство обратно, глубоко, туда, где оно не сможет всплыть. После того, как он рассказал свою версию событий, мне все труднее извлечь изнутри ту самую ярость, в которой я столько лет его мариновала. А еще, его взгляд, скользнувший по моей груди, когда я сняла верх от бикини. Как будто вспоминая это, соски заныли под трико, пока я медленно вращаюсь, напрягая икроножные мышцы, чтобы сохранить движения мягкими и текучими.

Моя ключица согревается при воспоминании о том, как его дьявольское дыхание скользило по коже, когда я уходила из его квартиры. Бедра невольно сжимаются при мысли о его обнаженной груди, такой совершенной, с красивыми изгибами и линиями, словно живое, подавляющее произведение искусства, которое оживало с каждым его движением. Я не открываю глаз, даже когда заканчивается оркестровая композиция и начинается Florence and the Machine, задает более быстрый и агрессивный темп. И тогда я полностью теряюсь в музыке.

Антонио даже не пытается скрыть, как его бесит моя привычка танцевать с закрытыми глазами. Ведь почти все наше равновесие держится на зрении. Но в моем случае реальность действует наоборот, она сбивает меня с ног, до потери ориентации, до головокружения. Когда я танцую с закрытыми глазами, меня ведет только одно. Меня держит только одно. Гравитация.

Но сегодня вечером, когда музыка уносит меня прочь, а жар чужого взгляда, взгляда одного очень конкретного консильери, будто обжигает кожу, я не чувствую даже гравитации. Я в воздухе. И впервые в жизни мне не страшно. Руки, ноги — расправлены и свободны. Позвоночник вытягивается, словно избавляясь от привычной сжатости. Бедра двигаются сами по себе. Грудь — тяжелая, живая, вздымается и опадает в такт движениям.

Я провожу ладонями по горлу, добираюсь до тугого узла на макушке, ослабляю резинку, и волосы с шелестом падают вниз, по плечам, по спине.

Я лишилась девственности три года назад, но только сейчас, только в этот момент я по-настоящему чувствую себя женщиной. Женственной. Сексуальной. Просто охуенно горячей с головы до пят.

Я танцую так, будто за мной никто не наблюдает, и хотя я себя не вижу, я точно знаю, что это мой лучший танец. Я чувствую это в самой сердцевине своих костей. Когда песня подходит к концу, я плавно сбавляю темп, собираясь завершить танец финальным эффектным движением, но вдруг где-то рядом раздается вспышка, сухой хлопок, и меня швыряет на пол.

Я открываю глаза и в упор смотрю на зеркальную стену. Я растянулась на полу студии, и смотрю на свое отражение. Я белая как полотно и дрожу. Не двигаясь, я осматриваюсь, проверяя каждый уголок студии, пока не убеждаюсь, что выстрел был произведен не изнутри. Это определенно было снаружи.