Виктория Холлидей – Там, где танцуют дикие сердца (страница 28)

И вот тут Кастеллано меня удивляет.

— О, — весело говорит она, оборачиваясь и обезоруживая меня широкой, ослепительной улыбкой. — Я не домой.

Она переводит взгляд на Карину, потом снова на меня.

— Приятного вам вечера.

Открывает дверь в студию, и я непроизвольно хмурюсь. Почти семь вечера... Тренировка же у нее уже закончилась? Или нет? Может, она возвращается, чтобы переодеться и пойти куда-то еще?.. Эта мысль царапает что-то в моем мозгу. Остальные девчонки, что выходили раньше, были одеты... ну, скажем так, они были не против, чтобы их сняли. Они явно собирались в люди.

Карина подходит ко мне, окутывая облаком «Opium»¹⁰.

— Добрый вечер, синьор Бернади, — мурлычет она низким, хрипловатым голосом и целует меня в щеку, задерживаясь достаточно долго, чтобы тепло ее губ вернуло меня туда, где я должен быть.

Она переплетает пальцы с моими и тянет меня внутрь квартиры, захлопывая дверь пяткой. Я косо смотрю на открытую дверь в ванную с легкой тоской. Наверняка на лице и пальцах остались брызги крови. Но Карина уже видела всякое. У людей нашего круга язык за зубами, когда это действительно нужно, но что касается секса, тут они себя ведут так, будто каждый из них, блядь, Руперт Мердок¹¹. Я ведь знаю, что я у нее далеко не первый. Женщина, заработавшая себе яхту.

Я тоже пинаю дверь ванной, чтобы захлопнуть. Помоюсь утром.

Ровно час спустя, и я испытываю еще один новый опыт.

Я извиняюсь перед шлюхой за то, что у меня не встал.

И теперь я сам себе клянусь, что она слишком, блядь, хорошо связана, чтобы это было удобно.

— Я не возьму с тебя денег, детка, — протяжно говорит она, разворачиваясь ко мне спиной, чтобы я застегнул молнию на ее платье.

Я сверлю ее взглядом:

— Возьмешь. Потому что здесь ничего такого не произошло, ясно? Я тебя трахнул. Я тебе заплатил. Все.

У нее дергается бровь.

— Бенито… — Она приседает, наклоняясь ко мне лицом. — Кто эта девочка?

Русский акцент у нее густой, как студень.

Я расправляю плечи.

— Какая девочка?

— Та, что была здесь, когда я пришла.

Я делаю вид, что хмурюсь.

— Здесь не было никакой девочки, когда ты пришла.

Она склоняет голову набок. Если есть хоть одна вещь, которую мужчина никогда не способен провернуть с девушкой по вызову, так это херня про «никаких отношений». И это бесит меня вдвойне, потому что я, блядь, вообще ни в каких отношениях.

Я нетерпеливо вздыхаю и придаю своему тону нотку скуки:

— Если ты про ту, что пришла проверить, жив ли я после выстрелов, то это будущая золовка моего босса. Она занимается танцами в студии под этой квартирой.

Карина откидывает голову назад и смотрит на меня из-под длинных, безупречно накрашенных ресниц.

— Пришла проверить, как ты… — Она улыбается. — Какая прелесть.

Я поднимаюсь, оставляя Карину на корточках.

— Она ни разу не прелесть. Она — малолетка.

— Милая… — Она выпрямляется и смотрит мне прямо в глаза. — Малолетки — это подростки. А та, что пришла сегодня проверить, все ли с тобой в порядке, была вовсе не девчонкой.

Она встает вплотную, ее губы тянутся к моей шее.

— Она была настоящей женщиной. — Она медленно поднимает ресницы, и их кончики едва касаются моей челюсти. — И твой член это прекрасно понял.

Я зажмуриваюсь. Вот только этого мне сейчас и не хватало.

Я разворачиваю еще одну пачку банкнот.

— Вот тебе чаевые.

У нее глаза лезут на лоб, когда она видит пять сотен, которые я просто так вручаю ей.

— На этом разговор закончен.

Она неторопливо прячет купюры в карман своего тренча от Vivienne Westwood.

— Какой разговор? — спрашивает она с лукавым огоньком в глазах. — Насколько я помню наш час вместе, Бенито, никакого разговора не было.

Я наклоняюсь и медленно целую ее в щеку.

— Вот почему ты лучшая в этом деле, Карина.

На ее лице впервые появляется настоящая улыбка, и становится еще ярче, когда она обхватывает мою челюсть пальцами, заставляя сосредоточиться только на ней.

— Я давно тебя знаю, Бенито. Тебе нравится эта женщина…

Я уже собираюсь открыть рот, чтобы возразить, но она резко прикрывает его ладонью. От кого угодно другого я бы этого не стерпел.

— Так хватит ебать себе мозги и сделай хоть что-нибудь.

Я закатываю глаза. Она не понимает, как устроена мафия, не в курсе всей этой семейной дичи. Но даже эту логику она с легкостью разносит в щепки.

— Мне вообще похуй, кем она там приходится, золовкой сестры троюродной бабки по соседству через двенадцать дверей. Я впервые вижу, чтобы ты чувствовал. Так что не важно, кто она. Важно только одно, что она твоя.

Я не успеваю открыть рот, чтобы заявить, что Контесса Кастеллано не моя и вообще, для нее это был бы худший кошмар наяву, как Карина уже выходит за дверь и спускается по ступенькам. Я остаюсь стоять наверху, в тех же боксерах и с расстегнутой рубашкой, глядя ей вслед.

— Береги себя, — бросаю я ей вслед.

Она оборачивается, звенит связкой ключей, и в свете лампы вспыхивает логотип Tesla. Эта женщина точно знает, что делает и с кем играет.

Как только за ней захлопывается дверь, открывается другая, и спустя всего пару секунд я стою лицом к совершенно другому взгляду, к совершенно другим ресницам, длинным, безупречным, но на этот раз абсолютно натуральным.

— Какая-то короткая вышла у тебя свиданка, — говорит Контесса, и один уголок ее губ выгибается в насмешке.

Раздражение тугим жгутом наматывается у меня в голове.

— А кто сказал, что это было свидание?

— То есть ты даже ужин ей не предложил? — Ее челюсть театрально опускается, словно от ужаса.

— Ты же видела мою квартиру, — пожимаю плечом. — Там едва хватает места, чтобы сварить кофе.

Щеки у нее слегка розовеют, и я понимаю, что она вспоминает, как помогала мне разобраться с кофемашиной. Но во взгляде вдруг появляется нечто более трезвое. Возможно, до нее только что дошло, что я действительно собирался просто трахнуть ту женщину, что только что вышла.

— Ну, спокойной ночи, Бернади.

Она закрывает за собой дверь студии и уже тянется к уличной, когда в грудь будто вонзается острое лезвие.

— Я не спал с ней, — выпаливаю я.

Она замирает, будто вкопанная. А я замираю вместе с ней, и затаиваю дыхание.

Медленно она поворачивает голову, темные волосы соскальзывают ей на лицо.

— Это не мое дело, — шепчет она.

То, что вонзилось в грудь, теперь выворачивает изнутри. Я вдруг теряю дар речи.