Виктория Холлидей – Там, где пожирают темные сердца (страница 61)

Моя грудь вот-вот разорвется от того, что я затаила дыхание с той самой минуты, как Саверо и Кристиано вышли из комнаты. Я знала, что Саверо хочет проверить, говорю ли я правду, когда твержу, что меня не тянет к его брату, но здесь было нечто большее. Гораздо большее. И в этом всем нет ни капли смысла.

Кто такой Аугусто и почему Саверо так бесится из-за того, что Кристиано навестил его? Когда он вообще успел его навестить и зачем? Разве он не понимал, что Саверо взбесится?

Между братьями что-то происходит. Что-то, в чем замешана вся семья Ди Санто, и не только кровные родственники, но и те, кто был «создан» в этой семье. И у меня мерзкое предчувствие, что Кристиано навсегда окажется втянут в этот мир, хочет того Саверо или нет.

У меня голова идет кругом от вопросов, и я опускаюсь на один из стульев. Кристиано ушел. Я только что видела, как он вышел из этого дома и даже не обернулся. И, честно говоря, я рада, что он этого не сделал, потому что Саверо ждал. Он выискивал хоть какой-то знак. Такое ощущение, что ему просто нужна причина, чтобы сорвать эту сделку, чтобы вломиться в порт, снести к черту все двери и забрать у моего отца все, не связываясь с хлопотами, которые тянет за собой свадьба.

Кристиано тоже оказался бы в опасности. Не то чтобы он не смог за себя постоять, я видела ту тьму, что мерцает в глубине его глаз. Я знаю: он убьет, прежде чем кто-то убьет его. Но он был прав, что ушел.

Но это вовсе не значит, что мое сердце не разлетелось пополам.

Горло саднит от усилия сдержаться и не разрыдаться. Я делаю пару глотков воды, прежде чем осознаю, что это не мой стакан. У края крошечный скол. Значит, Кристиано выпил из моего. И все же он коснулся губами этого, прежде чем поставить его рядом с моей рукой и провести кончиками пальцев по моей коже. Я снова подношу стакан к губам, замираю, касаясь того самого места, где были его губы, и вдыхаю каждый оставшийся в нем его вдох.

Я не поднимаю головы, пока Саверо не возвращается в дом. На его лице выражение нездорового удовлетворения.

— Либо ты действительно ни при чем, либо тебе прямая дорога на вручение «Оскара» за лучшую роль, — говорит он, проходя мимо, и кажется, будто его присутствие становится легче. — Впрочем, это уже неважно. Думаю, мы больше не увидим моего брата.

Я провожаю его взглядом, а потом утыкаюсь в кухонный остров. Я не могу позволить себе показать настоящие чувства, я и так балансирую на лезвии ножа. Стоит ему хоть на секунду подумать, что я лгу, и сделке с Папой конец. Он просто заберет порт, не утруждая себя свадьбой. Он уничтожит нас всех.

Шаги затихают, растворяясь в темноте, и мое сознание начинает то сужаться, то плыть, то уводить взгляд влево, то вправо. Я продолжаю держаться за край кухонного острова, хотя и сижу. «Голова кружится», и это даже близко не описывает, что со мной происходит. Правильнее будет сказать: если я отпущу край, то просто вырублюсь.

— Саверо, я... — мой голос звучит так слабо, что вряд ли он вообще его услышал. Где-то на границе сознания я улавливаю, как он выходит из дома и закрывает за собой входную дверь. Ни слова. Ни взгляда через плечо.

Вот так, значит, и чувствуется разбитое сердце? Когда кровь уходит из головы и из конечностей? Когда болит в тех местах, о существовании которых ты даже не подозревала?

Я наклоняюсь вперед и прижимаюсь лбом к кухонному острову. Холодная поверхность приятно охлаждает кожу, но от одного этого движения мне становится еще хуже.

У меня болят плечи, болит грудь. Все болит. Затем блаженная темнота окутывает каждый дюйм моего тела. Я избавляюсь от головокружения и чувствую землю под своим телом. Прохладную и твердую.

Затем мои глаза закрываются.

Глава 32

Кристиано

В зеркале заднего вида я вижу, как за мной закрываются ворота. Мое сердце болит, а с каждой милей, что я проезжаю, сожаление сжимает все сильнее. Ни одна женщина раньше не проникала мне под кожу так, как она. Это не просто физическое влечение, это что-то более глубокое. Глубже, чем плоть, глубже, чем кости. Жена моего брата теперь внутри моего живого, стучащего сердца и плавает в самой моей душе.

Каждая клеточка моего тела кричит мне повернуть назад, и я стою на краю пропасти, руки на руле, и пальцы уже покалывает от напряжения.

За последние несколько недель мы с Саверо отдалились друг от друга сильнее, чем за пятнадцать лет моей жизни. Я никак не могу выбросить из головы образ двенадцатилетнего Саверо с пистолетом у виска. Я четко вижу руку того, кто его держал. Она выглядит в точности как отцовская, но не может быть, отец бы так не поступил. Как говорил Ауги, Саверо был трудным сыном, но отец его любил.

И все же, это гнетущее, не отпускающее чувство тревоги заставляет меня съехать на обочину и достать телефон. Я нахожу номер Ауги и нажимаю вызов.

— Кристиано. Я думал, ты сегодня уезжаешь, — говорит он.

— Так и есть. Но меня кое-что не отпускает.

— Я ждал, когда это начнется. — Его загадочный ответ заставляет мои брови сдвинуться.

Я глубоко вдыхаю и надеюсь, что скажу это правильно.

— Мне все время снятся... или вспоминаются… Я сам до конца не понимаю.

— Продолжай, — терпеливо говорит Ауги.

— Мне снова и снова встает перед глазами картина, как на Саверо наставляют пистолет. Он там еще мальчишка, примерно того же возраста, когда вытащил меня из воды. Я не вижу лица того, кто держит оружие, только вытянутую руку. Она чертовски напоминает отцовскую... Скажи, что я схожу с ума.

— Ты не сходишь с ума, Кристиано. И ты прав, что задаешь вопросы. Но это была не рука твоего отца.

Двигатель продолжает тихо гудеть фоном.

— Тогда чья?

— Подумай, — говорит Ауги. — Кто еще в вашей семье такого же телосложения? С такой же наколкой на правом предплечье? Кто мог тогда болтаться возле лодочного сарая?

Мозг лихорадочно работает, но мне хватает буквально пары секунд.

— Нонни.

Когда Ауги не подтверждает и не отрицает, у меня резко падает все внутри.

— Зачем Нонни наставил пистолет на моего брата?

В трубке слышится долгий вздох, будто в нем и смирение, и усталое облегчение, которому уже десятки лет.

— Потому что он только что застал Саверо за попыткой утопить тебя.

Что?

Меньше чем за пять секунд я узнаю, каково это, когда из лица уходит весь цвет.

— Нет, — жестко говорю я. — Я сам упал за борт… Я не умел плавать…

— Он толкнул тебя, Кристиано.

— Нет… — Я не помню. Я никогда этого не помнил. И сейчас больше всего на свете я хочу, чтобы вспомнил. — Но… веревка?

— Какая веревка?

— Та, что запуталась у меня на лодыжках.

— Никакой веревки не было, — тихо говорит Ауги. — Он держал тебя под водой голыми руками.

Я не могу вымолвить ни слова. У меня на языке тысяча вопросов, но ни один не складывается в членораздельную мысль.

— Твой Нонни был тогда в лодочном сарае. Была глубокая ночь, и Саверо подумал, что поблизости никого нет. Нонни вытащил тебя и откачивал, пока ты не начал блевать. Ты был в считанных секундах от смерти. Я не знаю, сколько времени твой дед держал твоего брата под прицелом, но именно в таком виде ваш отец и застал их.

— П-почему отец ничего мне не рассказал?

— У твоего отца с Нонни были непростые отношения. Ты, наверное, был слишком мал, чтобы все понять. Нонни никогда не питал к Саверо особой симпатии, а в этой истории все свелось к его слову против слов твоего брата. Отец так и не понял, кому верить.

— А ты поверил Нонни?

Ауги снова тяжело вздыхает, и я слышу, как он проводит рукой по густым бровям.

— Однажды, незадолго до смерти твоего Нонни, мы с ним выпили. Он сказал, что почти ни о чем в жизни не жалел. Почти. Единственное, о чем он сожалел по-настоящему, то что не выстрелил тогда твоему брату в голову за то, что тот сделал. Он боялся, во что Саверо со временем превратится. И когда я посмотрел ему в глаза, я увидел там только одно голое, пронзительное сожаление. Я бы не увидел этого, если бы это не было правдой.

Я оседаю в кресло.

Саверо пытался меня утопить.

Машины несутся по автомагистрали, как будто ничего не случилось, будто мой мир только что не рухнул. Все, что я знал о своей жизни, начинает рассыпаться, и чем скорее это произойдет, тем лучше.

— Почему ты не сказал мне этого раньше?

— Я не мог сказать это твоему отцу. Он не доверял Саверо занять его место дона, но это еще не значило, что он верил в его способность убить родного брата. Я должен был уважать его веру.

— Что мне теперь делать? — шепчу я, хотя внутри уже точно знаю ответ. Пальцы жжет от желания развернуть машину и поехать обратно, потому что если Саверо был способен сделать это со мной, со своим братом, то на что же, черт возьми, он способен с невестой, на которой женится просто по расчету? Я должен вытащить Трилби из этого дома. Я не смогу дышать, пока не сделаю этого.

— Мне пора, Zio.

— Что ты собираешься делать? — В голосе тревога.

— Пока не знаю. Я просто должен вернуться в дом.

В трубке слышны хлопки дверей, движение.