Виктория Холлидей – Там, где пожирают темные сердца (страница 60)
У нас в Риме нет близких родственников, так что я делаю вывод, что речь идет о семье, с которой мы работаем, когда это удобно обеим сторонам. А чаще всего, когда в воздухе пахнет Коза Нострой.
— Звучит весело.
Взгляд Саверо скользит к моему стакану, потом он запрокидывает свой, опустошает до дна и ставит на столешницу.
— Слышал, ты навестил Аугусто. — Он проводит ладонью по губам.
— Ага. Странно было, что он так и не объявился после смерти отца.
— Он меня, мягко говоря, не любит. — Губа Саверо презрительно поддергивается. — Поэтому и не появился.
Теперь я точно уверен, что это проверка. Меня накрывает краткий укол беспокойства: а вдруг он знает, каким был план отца? Но нет, это невозможно. Отец унес этот план с собой в могилу, и Аугусто был так ему предан, что скорее сам бы сдох, чем проговорился.
— Тебе он и не нужен. У тебя есть Николо, Беппе, Бенни… И Донато, кстати, отличный капо. Хорошие люди остались рядом.
Уголок его губ чуть поднимается.
— Я и не переживаю.
Я поднимаю стакан к губам, но тут в голову приходит одна мысль.
— Знаешь, я в последнее время часто вспоминаю тот случай, когда ты вытащил меня из воды.
На лице Саверо что-то еле заметно дрогнуло.
— На самом деле, это все из-за слов Тони Кастеллано.
Трилби мельком смотрит на меня.
— Чтобы перерезать тот канат, в котором запуталась моя нога, нужен был чертовски острый нож. Чем ты тогда воспользовался?
Он моргает медленно, будто в замедленной съемке, а потом отвечает гладко, без запинки:
— Складным ножом, который Nonni 22держал в трюме. Мы тогда вырезали рисунки на деревянных досках на палубе.
Я не помню, чтобы мы что-то вырезали, но это похоже на нас. К тому же, для ребенка это была жуткая травма, неудивительно, что я не помню всех деталей.
— Быстро ты тогда сообразил,
Трилби переводит взгляд с меня на Саверо, сжимая одну ладонь в другой.
Он смотрит на меня с недоверием.
— Так что сказал Аугусто?
— Ничего особенного. — Я пожимаю плечами. — В основном говорил об отце. Ты же знаешь, как они были близки.
— Хм. Иногда даже слишком. — Саверо откидывает голову назад, глядя на меня исподлобья.
— Почему ты так думаешь?
— Они были слишком скрытными. Даже от меня многое утаивали.
Он идет к окну, и я обхожу кухонный остров, чтобы не отставать. Когда он поворачивается спиной, я ставлю стакан на столешницу рядом с ее, и, отступая, ненадолго касаюсь пальцами ее руки.
Просто напоследок.
У нее перехватывает дыхание, и в животе вспыхивает пламя от одного этого прикосновения.
— Связь между доном и его заместителем должна быть нерушимой, ты же это прекрасно понимаешь. На кону сотни жизней и миллиарды долларов. Они многое скрывали и от меня тоже.
Саверо смотрит в окно. Его лицо холодно, голос отстранен, когда он отвечает:
— Даже когда мне исполнился двадцать один, а отец в этом возрасте уже стал заместителем, они все равно держали меня в неведении. И не думай, что я не знал, сколько раз отец умолял тебя пересмотреть свое решение уйти после того, как убили маму.
Я не отрицаю. В этом нет смысла.
Саверо говорит, стискивая зубы:
— Он умолял тебя больше раз, чем хоть раз доверился мне.
— Почему ты заводишь об этом разговор именно сейчас? — Я прячу руки в карманы, но остро чувствую тяжесть пистолета за поясом и присутствие дрожащей женщины у кухонного острова, которая все это слышит. — Потому что я навестил Аугусто? Да я и раньше не раз к нему заходил, и тебя это никогда не волновало.
— Тогда отец был еще жив, а ты был связан по рукам и ногам своей жизнью в Вегасе.
Я стараюсь сохранить ровное дыхание, когда отвечаю:
— И что теперь изменилось?
Он медленно поворачивает голову в мою сторону.
— В этот раз ты не выглядишь таким уж желающим уехать.
— Но ведь я уезжаю, не так ли? — Я почти физически чувствую, как у Трилби под кожей дрожат кости. — Я думал, я просто заехал попрощаться, а не попасть под допрос испанской Инквизиции.
Саверо внезапно разворачивается и идет к Трилби, но резко замирает на полпути. Она отступает на два шага от острова. В ее глазах страх. И от этого волосы у меня на руках встают дыбом.
Теперь мы с Саверо стоим по разные стороны кухонного острова и сверлим друг друга взглядом, и я невольно думаю, куда делась та братская связь, что раньше между нами была? Я даже не помню, когда в последний раз ее ощущал. Помню только долг. Он однажды спас мне жизнь, и, наверное, поэтому до сих пор перед глазами стоит картина, как отец наставил на него пистолет у лодочного сарая, настолько она выбивает меня из равновесия.
— Это не испанская Инквизиция. — Его улыбка появляется внезапно, но в ней нет ни капли искренности. — Мне просто интересно, о чем вы говорили с Аугусто.
Я опускаю плечи.
— Ничего важного.
Прищуриваюсь.
— У вас здесь все в порядке?
Саверо кладет руку на остров, и в свете позднего дня я замечаю, как блестит отцовское кольцо на его пальце.
— Все прекрасно, — спокойно отвечает он. — Правда ведь, Трилби?
Она вздрагивает, но тут же пытается это скрыть.
— Да, Саверо.
Сердце сжимается так сильно, что перехватывает дыхание, и внезапно меня охватывает усталость. Во рту пересохло. Я хватаюсь за стакан и залпом допиваю воду.
— Мне пора.
Трилби шумно втягивает воздух, но я не могу на нее смотреть. Я вообще не могу думать, пока нахожусь здесь. Мне нужно уйти. Нужна дистанция. Я уже попросил Ауги присматривать за ней. Позвоню еще паре отцовских солдат.
— Конечно. — Уголки губ Саверо приподнимаются. Это самая широкая его улыбка с тех пор, как я вернулся. — Спасибо, что заехал.
Он провожает меня до двери, и мне становится чуть легче — не нужно оборачиваться и смотреть на то, что я оставляю позади.
— Счастливого пути,
Я медленно качаю головой.
— Не буду.
Глава 31
Трилби