Виктория Холлидей – Там, где пожирают темные сердца (страница 18)

Дыхание застревает в горле, когда он склоняется к самому моему уху, и говорит медленно, низко, глубоким голосом:

— В таком случае, Кастеллано, для меня честь, что ты подала ее мне.

Проходит несколько секунд, прежде чем он выпрямляется, и к этому моменту мои щеки уже пылают, а сама я окончательно растерялась. Кажется, я идеальная мишень в этой игре, и все, что ему нужно, это прошептать что-то в мою сторону, и я уже не понимаю, где лево, а где право.

Он засовывает руки в карманы и делает шаг, чтобы пройти мимо, но останавливается у моего плеча.

— Можешь сделать для меня одолжение? — спрашивает он, глядя вперед.

— Эм… конечно, — отвечаю я, вспоминая, как надо себя вести.

— Не надевай это платье, когда будешь с моим братом.

Сердце глухо стучит от тревоги.

— Почему?

— Потому что он разорвет любого мужчину, который не сможет оторвать от тебя глаз. А мне потом месяц разгребать его дерьмо, а я не хочу.

Он уходит, прежде чем я успеваю что-то сказать. Впрочем, у меня и не было слов. Только один вопрос.

Кристиано Ди Санто только что сделал мне комплимент?

Почему иногда бывает так, что перед тобой стоит тарелка с едой, а она будто не уменьшается, сколько бы ты на нее ни смотрела?

Я накручиваю на вилку еще одну длинную спагеттину и, уставившись в стену перед собой, отправляю ее в рот. Потом жую дольше обычного, потому что горло отказывается даже рассматривать вариант проглотить ее.

Но даже невидимые шоры⁸, которые я мысленно надела по бокам лица, не мешают его голосу проникать мне в уши, обвивать их, просачиваться внутрь и заставлять меня вспыхивать с одной только интонации. Я не знала, что звук вообще способен на такое.

С тех пор как Кристиано выдал ту фразу с подтекстом, я не могу перестать о нем думать. А хуже всего то, что он сидит в самом конце стола, рядом с Папой, и каждые тридцать секунд бросает на меня взгляд. Он изо всех сил старается, чтобы Аллегра чувствовала себя спокойно, несмотря на его присутствие и откровенное отсутствие брата.

— Обязательно передам ему, что он упускает, синьора. Я не ел такой пасты со времен, когда была жива моя мама.

Он пытается ее подбодрить, но по тому, как вилка выпадает у нее из рук прямо в тарелку, я понимаю, что тема умершей матери выбила ее из колеи. Я резко поднимаю глаза, и не из-за звона прибора, а из-за внезапного осознания, что у него тоже нет матери.

— Может, вы дадите мне рецепт, я передам его нашему повару?

— Конечно, — отвечает Аллегра, собираясь с мыслями. — Это семейный рецепт, но… впрочем, ты ведь скоро тоже станешь частью семьи.

Его глаза прожигают мое лицо. Мои невидимые шоры бесполезны; мне не нужно видеть его, чтобы почувствовать тяжесть его взгляда.

— Как идут дела с утилизацией отходов? — спрашивает Папа. — Слышал, вы неплохо закрепились на севере.

Кристиано смотрит на меня, делая длинный глоток красного вина.

— Да, Николо только что получил несколько крупных контрактов с помощью друзей из Вашингтона.

Подозреваю, что это кодовое обозначение продажных политиков, которые сливают им государственные заказы в обмен на взятки.

— Мы также профинансировали новое подразделение. Частный жилой сектор. Кажется, Сав собирается запустить его в ближайшие месяцы.

— У вас уже есть брендинг? Логотип? Трилби могла бы что-нибудь для вас нарисовать, правда, милая? Она как раз заканчивает художественную школу, как раз к свадьбе успевает.

Я резко поворачиваюсь к Папе.

— А как же другие курсы, о которых я с тобой говорила, Папа? И галереи, где предлагают программы по менеджменту?

Папа продолжает, будто и не слышал ни слова из того, что я сказала.

— Она дипломированный дизайнер. Лучшая в своем потоке, — он указывает на меня вилкой, а потом накручивает на нее последние нити спагетти.

Если бы я не была так разъярена, моя челюсть, наверное, с грохотом упала бы на нарядную скатерть Аллегры.

— Была лучшей в потоке, — произношу я, беря салфетку и аккуратно промакивая уголки губ, прежде чем положить ее рядом с тарелкой. — Но, к сожалению, диплома у меня нет. И, похоже, не будет.

Мой стул скрипит по деревянному полу, когда я встаю.

— Простите, — говорю я, обводя взглядом всех за столом, кроме Кристиано. — У меня болит голова. Пойду подышу.

Аллегра резко вдыхает.

— Прими Адвил, Трилби. Через полчаса вернешься к нам как ни в чем не бывало.

Когда я дохожу до библиотеки, по коже бегут уколы вины. Я веду себя как капризный ребенок, и это совсем на меня не похоже, но ощущение такое, будто я иду босиком в огонь, без единой защиты, которая могла бы уберечь меня от ожогов.

О чем, черт возьми, думал Папа, когда сказал, что из всех четырех дочерей только я способна справиться с браком с доном? Я еще даже не вышла за Саверо, а уже с трудом сдерживаю раздражение. Как я вообще собираюсь прожить целую жизнь за ужинами с мужем, его капо и партнерами, если не могу вынести даже один ужин с его братом?

В ушах до сих пор звучит голос Кристиано, и я все еще чувствую жжение в том месте, где его пальцы вонзились в мою кожу. Ему даже не нужно быть в одной комнате со мной, чтобы преследовать каждую мою мысль.

Я пытаюсь выбросить из головы звук его бархатистого голоса. Ничего страшного в том, что меня не тянет к моему будущему мужу. Люди по всему миру заключают браки по договоренности с теми, кто им не нравится. Но испытывать больше влечения к его брату, просто немыслимо.

Я оставляю дверь библиотеки приоткрытой и подхожу к окну. В центре газона начинает распускаться мамин розовый куст. Я скучаю по ней так сильно, будто в груди зияет постоянная дыра. Мама бы сказала, что делать и как себя вести. Она бы проследила, чтобы я не поставила под угрозу будущее нашей семьи. Как же мне хочется, чтобы она была здесь. Я нуждаюсь в ней. Мне нужно, чтобы она остановила эти предательские мысли, потому что я не уверена, что справлюсь с ними сама.

Опираясь руками на подоконник, я смотрю на сад. Папа столько трудился ради всего, что у нас есть, я не могу его подвести. Но несмотря на свою преданность, я злюсь на него, и мне приходится сдерживаться изо всех сил, чтобы не сорваться.

У меня были планы до того, как Папа решил выдать меня замуж. Я хотела закончить художественную школу и работать в галерее. Я мечтала поддерживать молодых художников и давать им пространство, чтобы показывать свои работы потенциальным инвесторам. Я хотела противостоять всей этой смерти и разрухе в мире с помощью красоты.

Я не способна создавать по-настоящему великую красоту, доказательство тому, мои черные кляксы. Но я могла бы отражать чужое солнце и выпускать его в небо. Однако совершенно очевидно, что у Папы на меня другие планы. В частности, не продолжать мое образование и заставить меня работать на одного-единственного клиента: Di Santo Incorporated.

Мимо приоткрытой двери проходит фигура, и в комнате на секунду становится темнее. Я оглядываюсь через плечо и вижу Кристиано, он стоит, прислонившись к дверному косяку, и наблюдает за мной.

Я разворачиваюсь, опираюсь спиной о подоконник и смотрю на него в ответ. Подол платья задирается по бедрам, и я даже не пытаюсь его поправить, как сделала бы в присутствии любого другого мужчины. Потому что он вторгся в мое пространство.

Чем дольше он смотрит мне в глаза, тем сильнее я разогреваюсь, пока не начинаю чувствовать, что моя кожа горит точно так же, как и красное шелковое платье, которое на мне.

Он без приглашения входит в библиотеку и идет ко мне. Я слежу за каждым его шагом, и сердце начинает биться быстрее.

Он останавливается в паре шагов, его грудь оказывается на уровне моего лица, и он раскрывает ладонь.

— От головы.

Я опускаю взгляд на две белые таблетки у него в руке, потом снова смотрю ему в глаза.

— Думаю, мы оба знаем, что у меня нет никакой головной боли.

Я скрещиваю лодыжки, зная, что так мои ноги будут казаться длиннее, но понятия не имея, почему я не могу остановиться.

— Тебе не нужно делать для нас никакие логотипы или фирменный стиль. У нас есть свои агентства.

— Уверена, что есть.

Он засовывает руки в карманы и внимательно на меня смотрит.

— А как насчет начать все с чистого листа? Давай забудем ту ночь в баре и представим, что только что познакомились в церкви.

— В церкви? Серьезно? — я натягиваю тонкую улыбку. — А что тут забывать? Я и так почти ничего не помню.

На долю секунды он смотрит на меня так, будто я его ударила, но тут же возвращает нейтральное выражение лица.

— Ты сказала, что я привлекательный.

Кровь стынет в жилах.

— Нет, не говорила.

— Говорила, — он скрещивает руки на груди, и бицепсы натягивают белую рубашку, под которой проступают татуировки. — Более того, твоя фраза была: «Если ты еще не самый привлекательный парень здесь, то теперь точно да».