Виктория Горнина – Троя История первая (страница 4)

– Пойдем, по дороге всё расскажу

Их путь лежал вокруг подножия холма к западной его стороне.

– Не горюй, нас тоже когда-то не взяли, но мы всё-таки обосновались здесь. Не богато конечно, но ничего, жить можно.

Вскоре путники подошли к поселению из глинобитных домиков, ютившихся у западного склона, более крутого и каменистого, чем остальные склоны холма Ата.

Здесь селились те, кто не попал в Илион, но кому решительно некуда было возвращаться. Постепенно здесь собрались выходцы со всей Троады, а потому, незаметно поселок получил название Троя.

Неизвестно, кто первый дал ему это имя, но оно прижилось.

Беспорядочно построенные низенькие домишки Трои составляли резкий контраст продуманной великолепной архитектуре Илиона – здесь не было того шика и богатства, но в воздухе витало что-то особенное, характерное для малых поселений – доброта и радушие, приветливость, безыскусность и неспешность в противовес суете, жестокости и расчетливости большого города.

Маленькая бесправная деревня принимала новых жильцов, не требуя документов и не пытая зачем да почему – просто предоставляя кров и надежду отчаявшимся, задавленным нуждой людям, покинувшим родные места в поисках лучшей жизни. Они сами создавали ее – эту лучшую жизнь, и вскоре Илион, прежде смотревший с высока и презиравший такое соседство, Илион, считавший позором для себя снизойти до признания Трои, Илион, где не раз раздавались голоса уничтожить поселок, в конце концов, вынужден был признать его право на существование.

Более того, со временем здания большого города всё ниже спускались с западного склона, пусть медленно, но верно город приближался к своему поселку.

Пока Илион неуклонно сползал с горы, Троя росла вокруг холма, опоясав западную сторону и захватывая всё новые участки. Это был естественный процесс слияния, помешать которому не мог ни Ил, ни кто-либо другой.

Заканчивая рассказ об Иле, нужно признать, что тот был на редкость удачливым человеком. Всё, о чем он мечтал в юности воплотилось в реальность при жизни. Жена родила ему сына и дочь, и в старости Ил нянчил восемь внуков – пять мальчиков и трех девочек – что еще можно желать человеку? Ил умер счастливым и довольным.

Но сын его, Лаомедонт не разделял уверенности отца, будто сами боги хранят город и потому незачем строить укрепления.

Боги – богами, рассуждал Лаомедонт, а хорошая стена еще никому не помешала.

При жизни родителя, Лаомедонт, как почтительный сын, не смел возражать отцу. Но сразу после смерти Ила новый правитель Илиона взялся осуществить столь грандиозное строительство. Этот новый царь уже не делил Илион и Трою, но считал их единым целым, признавая свершившийся факт. Он решил обнести крепкой стеной образовавшийся город, а жителей Трои признать полноправными гражданами Илиона.

Новое название оказалось проще и благозвучнее, к тому же Ил уже почил и не мог никому помешать, а потому с легкой руки нового правителя скоро весь город стал называться Троей, а его жители – троянцами.

Официальные документы, конечно, сохраняли прежнее название – Илион, но это никого не смущало.

Таким образом, город, имевший теперь два названия, вознамерился возвести крепкие стены, чтобы сохранить свои несметные богатства, кои ежедневно прибывали по суше и морю со всех концов света.

И городу несказанно повезло. Но, обо всем по порядку.

3. Бунт на корабле

В самом сердце живописной рощи, там, где прозрачный ручей замедляет свой бег, рядом со склонившейся к воде осиной, как бы случайно встретились три божества. Впрочем, они мало чем отличались от людей, и со стороны их можно было принять за отдыхающих пастухов и пастушек, что пришли насладиться прохладой в столь знойный денек, но подсматривать за ними некому – впрочем, именно это им и нужно было. А посмотреть, вообще говоря, было на что.

Женщина просто блистала холодной красотой – если бы не стальной взгляд и несколько надменное, даже злобное выражение лица, ее можно было смело причислить к самым совершенным образчикам красоты. Вьющиеся локоны струились по плечам мягкими волнами, точеная рука без конца поправляла выбившуюся прядь, женщина досадливо морщила лоб, сжимая тонкие губы – она раскраснелась в пылу разговора, глаза горели гневом, распавшаяся прическа мешала ей; надоедливый комар поплатился жизнью, едва присел на тонкое запястье – ни у кого не оставалось сомнений - такая участь постигнет каждого, кто попадется на ее пути. Ее собеседники вторили ей, возмущенно и громко выказывая негодование.

Один, тот, что помоложе, стройный молодой парнишка, прекрасно сложенный, представлял собой особый эталон мужской красоты, что граничит с женственностью, но не переступает той невидимой черты, после которой это становится противным. Изнеженность и некоторая манерность проступала в каждом движении, в звуках мягкого голоса, мелодичного, с легкой хрипотцой. Он словно танцевал одному ему известный танец, из-под ресниц наблюдая, какое впечатление это производит на окружающих. Совершенные черты лица – выразительные глаза и мягкий чувственный рот выдавали мечтательность и любовь к прекрасному тонкому наслаждению, какое, без сомнения, этот парень мог себе позволить и получал в избытке.

Третий собеседник был явно старше. С всклокоченными, плохо расчесанными волосами и курчавой бородой, брови нависали над глубоко посаженными глазами, придавая лицу свирепый вид. Время от времени гулкий бас сотрясал рощу, и его постоянно просили говорить тише, резкие движения выдавали агрессивность; он злобно потрясал кулаками, точно боролся с воображаемым противником, который, вообще говоря, сыскался бы не скоро – могучего телосложения с мрачной физиономией атлет одним своим видом заставил бы призадуматься кого угодно.

Впрочем, все трое были достаточно возбуждены и обсуждали детали предстоящего дела не особенно сдерживая себя. Понятно, что чувства перевешивали здравый смысл.

Из глубины рощи звучало:

– Он совсем распоясался. Думает, ему всё можно. – нервно прохаживаясь по лужайке, сотрясал воздух лохматый бог – Между прочим, мы сами виноваты – во всем потакали ему. Спаситель ты наш, бери, пользуйся – нам для тебя ничего не жалко. Он и прибрал всё к своим рукам. Мне бы хоть какой клочок земли подарил – нет, кому угодно, только не мне. Боится уступить даже в малом.

– Ничего он не боится – возражал ему молодой красавец – Только и знает молнией всех пугать. Мне постоянно указывает, что делать – шагу ступить нельзя. Надоело.

– Мне тоже надоело. Ни одной юбки не пропустит. Я уже со счету сбилась. А попробуй, скажи что-нибудь. Сразу испепелить грозится. – вторила собеседникам богиня – С каждым днем всё труднее терпеть эти издевательства.

– Так больше продолжаться не может

– Надо что-то делать

– Надеюсь, остальные нас поддержат

– Куда они денутся. Небось, тоже сыты по горло его капризами. Только как это провернуть?

– Что, растерялся, юноша? Нужно припрятать его молнию подальше. А самого скрутить покрепче.

– А затем – убить?

– Зачем убивать? Пусть отречется. При всех. Отправим его в Тартар, а сами власть поделим между собой. Что скажете?

– А что, неплохо придумано

И боги поспешили на Олимп. Им еще предстояло подкараулить удобный момент для осуществления своих планов, а также поставить в известность других обитателей божественной горы. Они спешили, подогревая свою ненависть перечислением обид и пылая праведной местью. Не рискнем попасться им на пути. Скажем только, что один из них приходился будущей жертве старшим братом, другой – сыном, третья же была его женой.

***

Блеск золота Олимпийского дворца умело гасил белоснежный цвет драпировок – белые шторы, белые ковры, белый балдахин вздымался над кроватью, позволяя глазам отдохнуть от шикарного металла. Белый цвет дарил ощущение теплоты и пространства; здесь, в этой спальне всё располагало к покою – ноги по щиколотку утопали в чудесном ковре, приглушенный свет струился в воздухе, нежно лепетал прохладный фонтанчик в нише, шаги становились неслышны, движения – мягки, мысли – приятны.

Перина манила прилечь, подушки призывно покачивали боками, покрывало играло бахромой – иди сюда, только здесь, в этой постели ты будешь совершенно счастлив, только здесь ты прекрасно выспишься и наберешься сил – иди, усталость исчезнет, крепкий сон исцелит, успокоит – иди, иди же сюда.

Супружеская спальня Зевса и Геры была тем местом, где остальным богам находиться категорически запрещалось, и всё же они сейчас толпились вокруг кровати, крепко накрепко привязывая своего властелина к шикарному ложу.

Заговорщики проворно вязали узлы, туго затягивали ремни, стараясь не разбудить, но громкий шепот и суета сделали свое дело – Зевс открыл глаза в тот момент, когда Посейдон закреплял последний узел.

Мутный спросонья взгляд остановился на преступниках:

– Что вы здесь делаете? – все вздрогнули и побледнели.

Зевс попытался подняться и не смог – сотни сыромятных ремней врезались в тело, прочно приковав к кровати – он лежал, словно запутавшись в рыбацкой сети, невероятно прочной и частой, схваченный множеством узлов крепко накрепко, безо всякой надежды самостоятельно выпутаться из этой ловушки. Он собрал все силы, вздохнул так глубоко, сколько позволяли путы, и что есть мочи дернулся.