Виктория Дьякова – Псевдоним «Эльза» (страница 47)

– Я знала, что ты придёшь к этому, – Маша ласково взяла руку сестры, прижала её ладонь к щеке. – Я тоже буду молиться. Чем ещё мы можем ей помочь?

Под окном послышалось шуршание шин, Зина снова отогнула штору.

– Адъютант Густава приехал, – сообщила она. – Сейчас поедем домой.

– Подай мне портрет Григория, пожалуйста, – попросила её Маша.

– Да, конечно, – наклонившись, Зина передала ей портрет князя Белозёрского. – Ты видела, как Катрин на него смотрела? – спросила взволнованно. – Она его любила.

– Она его любила, – Маша положила портрет на колени, при тусклом свете свечи вглядываясь с лицо князя. – Я в этом никогда не сомневалась. Может быть, в чём-то и сомневалась. Но только не в этом.

– Прошу вас, дамы, выходите, машина у подъезда.

Адъютант Маннергейма вошел в квартиру Ливен.

– Госпожа Шаховская, позвольте, я вам помогу, – он подошёл к Маше и помог ей подняться. – Опирайтесь на меня.

– Благодарю, – прижимая портрет к груди, Маша осторожно пошла вместе с ним к выходу.

– Маша, я возьму пальто, не волнуйся! – Зина поспешила вслед за ней. – Мы ничего не забыли? Нет, ничего. Слава богу, мы отсюда уходим, – призналась она вполголоса Маренн. – Мне как-то не по себе.

– Я понимаю, – Маренн кивнула. Задув свечу, она поправила штору на окне и вышла из квартиры последней, закрыв дверь на ключ.

«Будем надеяться, княгиня Ливен с кошкой благополучно доберутся до Швеции и обретут там новое уютное жилье, – подумала она, спускаясь по лестнице к машине. – А у этой квартиры со временем появится новый хозяин. И хотелось бы, чтобы это был не какой-нибудь большевистский военачальник, отличившийся при штурме линии Маннергейма, а такая же добрая старушка с кошкой, как княгиня Ливен».

Ночь прошла в ожидании. Наконец около семи часов утра позвонил Росслинг – поступило сообщение из Берлина. Маренн немедленно выехала к нему. Сообщение пришло от Шелленберга. Оно было коротким. «Эльза и ваша подопечная благополучно добрались до места, – говорилось в нём. – В Хельсинки становится опасно. Вылетайте в Берлин. Приказ рейхсфюрера СС».

– Всё прошло гладко? – спросила Маренн гауптштурмфюрера. – Никаких осложнений?

– Кое-какие были, – тот криво усмехнулся. – С большевиками иначе не получится. Эльза настояла, чтобы её и княгиню Ливен переправляли порознь, – сообщил Росслинг. – Рильке сначала возражал, пришлось согласовывать. Но это оказалось правильным решением. Эльзу ждали на той стороне агенты НКВД. Сидели наготове в Стокгольме. Как только им сообщили, что она оказалась в Швеции, они сразу же арестовали её.

– А княгиня Ливен? – спросила Маренн напряжённо, такие подробности ей не понравились. – Её, я надеюсь, не арестовали? Рильке не допустил этого?

– Наши люди перевезли её в Евле, – ответил Росслинг. – Оберштурмфюрер Рильке выдал ей деньги, как вы просили. Она сняла жилье. Мне приказано позаботиться о том, чтобы в Швеции её взяли под опеку наши люди. Я уже отдал распоряжение. Пока подержим её под своим контролем. Кто знает, может быть, Эльзе удастся выкрутиться в Москве, она вернётся на службу и снова вспомнит о своей протеже. Тогда мы со спокойной совестью передадим ей старушку. Так распорядились сверху.

– Это хорошо, – кивнула Маренн. – Они её ждали. Даже на землю ступить спокойно не дали, – она покачала головой.

Она вспомнила горький, прощальный взгляд Катрин, когда она садилась в машину. Она знала, что её ждут, что предстоит ей в Москве, она ни одной секунды не заблуждалась насчёт своих хозяев.

– Что ж, нам надо возвращаться в Берлин. Я попрошу вас, Курт, – оторвавшись от грустных мыслей, Маренн обратилась к Росслингу. – Закажите для нас самолет. Я закончила все свои дела и могу наконец вернуться к своей работе в клинике Шарите. К тому же я очень соскучилась по дочери.

– Когда вы планируете вылетать? – спросил Росслинг деловито. – Я всё сделаю.

– Хотелось бы сегодня вечером, – предположила Маренн. – Я сейчас дам распоряжение своим людям, чтобы они были готовы.

– Я сообщу в Берлин, – пообещал Росслинг.

Глава Совета обороны Финляндии маршал Карл Густав Маннергейм приехал лично проводить Маренн на аэродром. Стоя у трапа, Маренн совсем не удивилась, когда, выйдя из машины, барон подал руку второму пассажиру, находившемуся внутри. И через мгновение она увидела, как княжна Шаховская осторожно вышла из машины вслед за ним. Ветер раздувал полы её длинного мехового манто. Она осторожно ступала по лётному полю ногами, обутыми в замшевые ботинки. Она шла сама, и по тому, как с лица её не сходила улыбка, Маренн понимала – она счастлива, что может идти вот так, опираясь на руку любимого человека, без всякой посторонней помощи. Она, казалось, даже не замечала Зину, которая вышла из машины третьей и всё время старалась держаться поближе к Маше, чтобы поддержать в случае чего. Верная спутница Мари, её ангел-хранитель Зина, выглядела обеспокоенной – даже Маннергейму она не доверяла.

– Я только повторю ещё раз то, что уже говорил вам, вы совершили чудо, – подойдя к трапу, Маннергейм с признательностью сжал руку Маренн.

– Вы мне вернули жизнь, – взволнованно добавила Маша. – Я никогда не забуду этого, я буду молиться за вас вечно. Если бы я могла, я бы встала на колени. Но нога пока плохо сгибается, – добавила она смущённо.

– Нет, нет, это лишнее, – Маренн отрицательно покачала головой. – Лечение ещё только в самом начале. Пока всё идёт по плану. Но никаких резких движений делать нельзя. Я говорила, всё плавно, осторожно, мягко.

– Вот видишь, – не утерпела княжна Зина. – Я предупреждала тебя. А как ты сегодня спускалась по лестнице? Одна, меня отстранила, я сама пойду, я чуть с ума не сошла от страха…

– Через полтора месяца я жду вас у себя в Шарите на обследование, – напомнила Маренн, она старалась говорить спокойно, но голос от волнения всё-таки дрогнул.

– Фрау Сэтерлэнд, пора, – на трап вышел второй пилот. – Сейчас разрешат взлет. Да и в Берлине ждут. Уже сообщили по рации.

– Иду, конечно. Я не прощаюсь, я говорю – до встречи.

Маренн обняла Машу.

– Будьте молодцом, всё наладится, – ободрила её вполголоса.

Затем быстро поднялась на борт. В иллюминатор она видела, как Маша и Зина машут ей на прощание, Маша платком, а Зина вышитым шелковым шарфом. Маршал Маннергейм отдал честь. Потом все они сели в машину. Шофер дал задний ход, машина отъехала на край летного поля. Трап убрали. Самолёт тронулся с места, вырулил на взлётную полосу и, набрав скорость, оторвался от земли, взяв курс на Берлин.

Яркое мартовское солнце золотило заснеженные верхушки елей, отбрасывая на сверкающий снег длинные голубоватые тени. Крупные снежинки медленно колыхались в воздухе, опускаясь на пышный воротник шубы, на собранные в узел волосы, на мягкую шерсть собаки, слегка волнистую на загривке.

– Магда, неси палку! Неси палку!

Размахнувшись, Маша бросила еловую палку в снег. И Магда стремглав побежала за ней, забыв об искалеченной в детстве ноге.

– Неси мне, неси скорей!

Весело вертя хвостом, собака подбежала к хозяйке, положила палку около её ног.

– Молодец, молодец!

Маша присела на корточки, погладив Магду между ушей, поцеловала её в морду. Собака тоже лизнула хозяйку в нос.

– Как радостно смотреть на вас, фру Мария, как вы теперь отлично ходите, даже бегаете.

Сидя на санях, фермер Оле Паркос наблюдал, как Маша играет с собакой.

– Я вспоминаю, как вы болели, как трудно вам было, – вздохнул он. – Мы с Мартой вас жалели. Молились, чтобы операция прошла успешно. Вот Господь и снизошел к нашим молитвам. А большевики-то всё, выдохлись, со дня на день мирный договор подпишут, – добавил он не без скрытого злорадства, усмехнувшись в усы. – Как пошли-то весело в декабре, думали, проглотят нас, как пирожок к чаю, а не вышло – подавились пирожком-то. Ну, конечно, какую-то территорию они у нас оттяпают, Сталин иначе не отступится. Да пусть берут, – сдернув рукавицу, Оле махнул рукой. – Зато полностью подчинить нас и свое красное правительство посадить, которое они в Москве заготовили, не получилось у них, теперь локти, небось, кусают. А кусай не кусай, мы независимыми останемся, и будем жить, как нам заблагорассудится, а не как нам из Москвы укажут. Дорого это нам досталось, – Оле пыхнул трубкой, снова вздохнул, скулы напряглись, старый шрам на щеке стал заметнее. – Много парней наших полегло. Младшенький наш погиб на линии Маннергейма. Разорвало на куски. Старший-то рядом был, мы с матерью сказали ему, ты в один батальон с младшим определяйся, приглядишь за ним. Вроде так они и помогали друг дружке. А тут морозы ударили, тот ночью в дозоре стоял, а на рассвете большевики дьявольскую артподготовку начали. Вот и убили мальчика моего. Старший-то выскочил из землянки, а того уж и нет в живых. Когда хоронили, даже гроб открыть не позволили, целиком тела-то не было, по кускам собрали. Слышно было, как они, куски эти, в гробу перекатываются. Марта моя как слегла, месяц не вставала, все глаза выплакала, но потом – куда денешься, работать по дому надо, работы много, собралась с силами. Сейчас на старшего сынка вся надежа. Вот вернется с войны, женится, детишки пойдут, внучки, будет ей утешение. Слава богу, он хоть жив остался. А красных там полегло, на этой линии обороны, где он был – огромное множество. Говорят, их в атаку бросали не считая. И трупы потом никто не собирал, видать, не нужны никому, не ждет никто. А к вам, фру Мария, пока вас не было, ваша родственница приезжала, – неожиданно сообщил Оле. – Видать, ничего давно не знала о вас. Только от нас с Мартой узнала, что живы вы и в Хельсинки уехали лечиться. Переживала очень, что вас не застала. Просила привет передавать. Как-то звали ее? – Оле сдвинул брови над переносицей, вспоминая. – Вот память стариковская. После смерти сына совсем её отшибло. Ведь просила меня, запомните, скажите, нет, не помню… Екатерина? Елена? Тьфу, забыл, – Оле в сердцах ударил трубкой по колену. – Помнил, помнил – и забыл!