Виктория Дьякова – Псевдоним «Эльза» (страница 48)

– Екатерина, – подсказала ему Маша. – Екатерина Опалева, наверное. Я встретила её в Хельсинки. Она рассказала, что останавливалась здесь у вас. Просила благодарить за гостеприимство.

– Правда?! – Оле оживился. – Вот как всё вышло, оказывается. А мы с Мартой, бывало, спорили вечерком, встретятся они или не встретятся, найдёт ли фру Марию её родственница в Хельсинки, или теперь из-за войны окончательно потеряются. А она приедет к нам ещё, эта госпожа Опалева? – поинтересовался он неожиданно. – Она ж у нас свои вещи оставила. Промокла она тогда сильно, снегопад был. Так Марта ей кое-что из ваших вещей дала, чтоб переодеться, – вы уж не серчайте, – а её вещи оставила сушить. Ей больше вашего размера вещи подходили. Марта у меня и ростом меньше, да и толще, её бы вещи ни за что не подошли бы. Вы не сердитесь, фру Мария? – спросил Оле смущённо. – Ну что мы вещи ваши отдали, платье и белье.

– Ни в коем случае, – уверила его Маша, подходя к саням. – Я бы и сама так поступила, если бы была здесь. А вы мне, Оле, её вещи привезите, – попросила она, – я передам при случае. Спасибо вам за всё.

– Ну теперь другая жизнь, – Оле прищелкнул языком, – и войне конец, и вы здоровы. Дом ремонтировать будем, фру Мария, – Оле показал рукой на заснеженную усадьбу князей Шаховских. – У меня руки хорошие, сами знаете. Я уж давно присмотрел, что делать надо. Всё ждал, как вы поправитесь. А теперь за дело возьмемся, сделаю вам усадьбу как новенькую, сын поможет. Отделаем дом – не узнаете. Будем соседствовать по-доброму, как в прежние времена предки наши. Вот дед мой, бывало, с вашим дедом генералом на охоту ходил, рассказывал, как задушевные беседы они вели у камина по вечерам, когда вьюга за окном беснуется. Про турок ему ваш дед рассказывал, как того пашу турецкого в плен брал на Балканах. А бабка дичь жарила да клюквенной водки подливала, чтоб разговор лучше шел. Я те рассказы помню, мне дед по сто раз их пересказывал. Добрый был человек князь Шаховской. Вся округа добрым словом его вспоминает. Очень мы с Мартой рады, что дом не пустой стоит и что вы с сестрой решили здесь поселиться. Я слышал, вам телефон провели? – спросил осторожно.

– Да, это барон Маннергейм распорядился, – ответила Маша. – Чтобы он мог всегда знать, где я, что делаю, как себя чувствую.

– Это хорошо, техника, – Оле почесал затылок.

– Если позвонить надо, приходите, – пригласила его Маша. – Да и вообще приходите, мы с Зиной только рады будем.

– Благодарствуем, с радостью, – Оле довольно улыбнулся. – Марта моя давно всё рвалась, но я ей не разрешал. А что глазеть, если человек болен и дом не прибран как следует. А портрет того генерала в белой папахе, вашего мужа погибшего, в рамочке с драгоценными камнями всё ещё стоит у вас на камине? – вспомнил он.

– Да, стоит, – подтвердила Маша.

– Как это родственница ваша сказала, видать, про него, про мужа вашего, когда я её на вокзале провожал, – припомнил Оле. – «Мы его обе любили, а он любил одну, а женился на другой». Кажется, так она сказала, я не путаю.

– Так сказала? – переспросила Маша задумчиво. – Кто знает, может быть, она и права, может быть, всё так и было.

– Марте интересно будет взглянуть на портрет этот, – признался Оле. – Её давно любопытство гложет.

– Что ж, теперь посмотрит. Я обязательно покажу, – пообещала Маша.

– Маша, иди, обед готов!

За спиной она услышала голос Зины. Накинув на плечи меховое манто, сестра вышла на крыльцо и, прикрыв ладонью глаза от солнца, махала ей рукой.

– Маша, иди!

– Сейчас иду, Зиночка! – ответила Маша громко. – Я пойду, Оле, сестра волнуется, – сказала она фермеру. – Мне пока нельзя много гулять. Врачи не разрешают. Спасибо вам за продукты, за всё. Обязательно заезжайте к нам. И передавайте привет вашей жене.

– Передам, – Оле повернулся на санях, поправил подпругу у лошади. – Но, пошла! – подстегнул лошадку. – Пошла домой.

– Магда, вперед! – Маша бросила палку в сторону крыльца, и собака весело побежала за ней.

– Ну что ты как ребёнок, – Зина не удержалась от упрека, когда Маша подошла к крыльцу. – Всё игра тебе да игра. Всё веселье. Вот и в Петербурге такая была. Суп уже на столе, а тебя не докричишься. Между прочим, Густав приедет вечером, – сообщила она и открыла дверь, пропуская Машу вперед. – Только что звонил его адъютант. Надо подготовиться. Прибраться и приготовить ужин.

– Я сама приготовлю, – ответила Маша, снимая шубу в прихожей. – Как обещала перед началом войны. Теперь я наконец-то это сделаю. Приготовлю семейный ужин. Я так давно мечтала об этом.

Опираясь на палку, Катя шла между кривыми обгорелыми пнями, которые когда-то были цветущим фруктовым садом князей Белозёрских. С озера дул пронзительный, холодный ветер. Болезнь опять обострилась, каждый шаг давался Кате с трудом. Подняв воротник тонкого пальто, того самого, которое сняла в Хельсинки с убитой Ирмы Такконен, Катя прислонилась спиной к стене дома, спрятавшись за угол – от ветра. У неё так и не было ни другого пальто, ни другого платья, кроме того, которое дала ей добрая жена фермера в Коуволе.

Как только Катя появилась в Стокгольме, её уже ждали агенты НКВД. Хорошо, что она, зная нравы своих хозяев, настояла на том, чтобы оберштурмфюрер СС Рильке переправлял их с княгиней Ливен в Швецию порознь. И когда её арестовали, княгиня Ливен была ещё на финской территории. Катя очень надеялась, что немцы выполнили свои обещания и, переправив княгиню Ливен в Швецию, нашли ей жилье. Во всяком случае, Рильке обещал, что снабдит старую княгиню деньгами.

С Катей же обошлись сурово. Посол СССР в Швеции Коллонтай позаботилась о том, чтобы представить в Москве поведение Кати как «провокационное и вызывающее», так она выразилась в докладе. И всё ради того, чтобы снять с себя ответственность за то, что вынуждена была выдать документы. Правда, другого Катя и не ждала. Она предчувствовала, несмотря на все заслуги, её ждёт расправа. «Советский строй не привык быть благодарным и своих граждан приучает, что выражать признательность – слабость, а не хочешь быть обязанным – лучше нахамить. Им все должны и бесплатно. Не им – Родине, как они выражаются. Родина никому ничего не должна. А Родина и Политбюро – это одно и то же. Кто влез в вожди, тот и Родина».

По прибытии в Москву Катю снова сняли с должности и, даже не разрешив заехать домой и переодеться, отправили в ссылку, в старую, разрушенную усадьбу князей Белозёрских. Отсюда она написала письмо Берии, с просьбой разрешить ей отправиться на лечение в Германию. Конечно, сам без санкции Хозяина Лаврентий решить ничего не мог. Он обратился к Сталину. Резолюция вождя не оставляла никакой надежды. «Ваше обращение, товарищ Берия, – писал вождь, – считаю нецелесообразным. Надо больше доверять нашей советской медицине, а не ездить на поклон к иностранцам. Товарищу Белозёрской в её обращении считаю необходимым отказать. И. Сталин».

Берия сам ей привёз ответ Хозяина, мялся с ноги на ногу, а что он мог сделать?

– От меня не зависит, – он как будто извинялся, отводя взгляд. – Мы все в равных условиях.

– Как скоты в стойле, – сказала она зло. – Заболел – подыхай.

– Но так не надо, не надо! – Лаврентий явно разнервничался. – Осторожнее, я тебя прошу.

– А что же осторожнее? – спросила она. – Мне теперь что, умирать?

Берия промолчал. Он знал ответ так же хорошо, как и она. И знал, что сам в любой момент может оказаться на её месте, как только отношение Хозяина к нему изменится.

– Попробуй, напиши ему лично, сама, – посоветовал он неуверенно и тут же безнадежно махнул рукой. – Хотя толку мало!

Она написала. Прошел ещё месяц. Ответа не было. И, скорее всего, не будет.

Прислонившись спиной к стене, Катя старалась подавить дрожь, которая охватила её. В кармане пальто она нащупала визитную карточку – Маренн дала ей перед отъездом из Хельсинки. «Чтоб обращались лечиться, – подумала Катя грустно. – Теперь уже не надо». Достав карточку из кармана, она смяла её и бросила в снег. «Не выпустят, а ослушаться – поди, попробуй. Найдут, достанут, убьют, чтоб другим неповадно было».

– Вы бы накинули тулуп, Екатерина Алексеевна, холодно.

Старый денщик князя Белозёрского Кузьма, присматривавший за усадьбой, сгорбившийся, седой как лунь, подошёл к ней и, покашливая, протянул свой старый заячий тулуп в пёстрых заплатках по швам.

– Я пока телогреечкой обойдусь, привычный, – сказал он хрипло. – А вы ж болеете, вам потеплее надо.

– Нет, Кузьма, мне не холодно, – ответила она, стараясь, чтобы он не заметил, что её бьёт озноб.

– Как не холодно, как не холодно, – Кузьма насильно закутал её в тулуп. – Да и шли бы покушали, матушка. Матрёна моя щи сварила. Правда, мяса у нас уже давно нет, – он вздохнул, – в щах тех воды больше, чем содержимого, так, корешки, обрезки всякие, мы ж пайка не получаем, государству мы люди не нужные, пользы не приносим, оно нас и не кормит. К тому же – из бывших, из казаков – косо смотрят. Мол, белогвардейщина недобитая. Иконы развесили по стенам, молятся, а уж всем известно, что Бога нет. Ну, это они так думают, – Кузьма усмехнулся, показав беззубую десну. – А из Москвы давно вам не присылали ничего, ни пайка, ни денег. Так что суп наш небогат, да тёплый. Идите, покушайте, Екатерина Алексеевна, – пригласил он. – Не так стыло будет. Я, к слову, фанеру раздобыл и досочек парочку, – сообщил, повеселев, – окна заделаю, не так дуть будет. Вам спать будет теплее. А то уж две ночи маетесь, заснуть не можете, то голова болит, то кашель.