Виктория Дьякова – Псевдоним «Эльза» (страница 46)

– Мне не хочется говорить тебе прошай, Катрин.

Прижав руки к груди, Маша старалась выглядеть спокойной, но губы и подбородок дрожали от волнения.

– Если ты снова окажешься здесь, в Финляндии, и эта война кончится, я буду всегда рада тебя видеть, – пообещала она. – Если же большевики лишат меня моего последнего дома в Коуволе, захватив Финляндию, мы с Зиной переедем в Германию или во Францию, но и там двери моего дома для тебя открыты. Только я заранее хочу тебя предупредить, – она сделала паузу. – Приезжай ко мне как Катрин, воспитанница княгини Алины Николаевны. Как агента Сталина я тебя не приму. Я хочу, чтобы ты знала, если однажды ты попросишь меня что-то сделать для этого чудовищного режима, который разрушил империю, разрушил мою жизнь, уничтожил многих людей, которых я любила, я скажу тебе «нет». Я не сдам тебя в полицию, и даже никому не скажу, что ты мне что-то предлагала, живи сама с этой ужасной необходимостью прислуживать дьяволу. Но никакие разговоры о России не помогут. Пока есть большевики, России нет. Пока есть СССР, России нет. СССР похож на Россию, как палач на жертву во время французской революции, когда гильотина уже опустилась, голова отсечена, а тело ещё дергается в конвульсиях. Я знаю, эти изверги могут тебя заставить использовать меня или Зину в их чекистских делах. Поэтому я заранее предупреждаю – не надейтесь. Меня разговорами о родине не проймешь. Одна, сама по себе, больная, искалеченная – любая. Приезжай. Я тебя приму, Катрин. Князь Борис Борисович оставил Зине небольшое состояние, она поделилась со мной, нам есть на что жить, мы не бедствуем. К тому же мне материально помогает Густав. Если ты решишь переехать на Запад, мы найдем средства, чтобы помочь тебе устроиться. Правда, Зина? – спросила она сестру.

– Да, – та ответила коротко, но без зла, только глубоко, горько вздохнула. – Конечно.

– Приезжай, мы будем ждать, Катрин.

Встав с кресла, Маша сделала несколько шагов к Кате, она слегка прихрамывала.

– Осторожно, Мари.

Поддавшись чувству, Катя подхватила её под руку. Маша с нежностью обняла её, поцеловала в лоб.

– Ты не одна, не брошена, как одинокий бездомный пес, – прошептала она. – Мы с Зиной есть, мы тебя любим и помним. Мы будем ждать тебя, всю жизнь. Ты тоже должна о нас помнить, что мы существуем, что мы говорим о тебе, мы тебя любим. Как когда-то это было в Петербурге, когда все мы были немного моложе, немного здоровее и гораздо счастливее.

– Я тоже люблю тебя, Маша, – Катя прижалась головой к её плечу. – Ты мне как родная сестра. Я так думала с самого начала, и чувствую это теперь. Спасибо тебе за твои слова. Я не слышала годами доброго слова в свой адрес. Ты согрела мне сердце. Я правда почувствовала себя как когда-то давно, в уютной зале во дворце на Невском, Алина Николаевна разливает чай, ты играешь на рояле, Дарья Александровна следит за тобой по нотам и строго поправляет. А потом к инструменту сажусь я, и она занимается со мной. Никто из нас даже не представляет, какое ужасное будущее всех нас ждет. Я не могу тебе обещать, что я приеду к тебе когда-нибудь, сама по себе, чтобы просто провести с тобой время, – Катя подняла голову и взглянула Маше в лицо полными слез глазами. – Я пленница, я не принадлежу самой себе. Но что я смогу обещать тебе точно, это то, что как агент Сталина я тебя никогда не потревожу. И пока я жива, никому другому не позволю. Живи счастливо, Мари. А я уж – как придется…

Она опустила голову, стараясь взять себя в руки.

– Фрау Опалева, пора ехать, – в комнату вошел оберштурмфюрер Рильке. – Разрешение из Берлина получено. Вот ваше оружие.

Он протянул ей пистолет.

– Да, да, конечно. Благодарю.

Словно очнувшись от чудесного сна, который неожиданно закончился, Катя резко вскинула голову. Взяв пистолет, положила его в сумочку. Взглянув прямо в лицо Маши, сказала тихо.

– Мне надо идти. Всё-таки прощай.

Потом обняла ещё раз, прижавшись щекой к её щеке. Подойдя к комоду, где рядом с почти уже полностью прогоревшей свечой стоял портрет князя Белозёрского, смотрела на его лицо несколько секунд неотрывно. Глухой, сдавленный стон прорвался у неё. И тут же она закашлялась.

– Всё, идёмте, оберштурмфюрер, – прижав к губам платок, глухо сказала Рильке и решительно направилась к двери. На пороге ещё раз обернулась. Блестящие слезами глаза, поблекшие от болезни и усталости, взглянули сначала на Машу, потом на Зину, потом снова на портрет. Всё. Она вышла, закрыв за собой дверь. И было слышно, как по мраморной лестнице коротко простучали каблуки туфель.

– Катя, Катя, подожди…

Маша вдруг поспешила за ней, наткнулась на стул, споткнулась, чуть не упала, Зина едва успела её подхватить.

– Маша, я так и знала, это добром не кончится! Ну куда же ты с твоей ногой, – упрекнула она сестру. – Надо же беречься.

– Мы никогда не увидимся с ней, она погибнет, я это чувствую, – Маша разрыдалась, уткнувшись лицом в грудь Зины. – Она поехала на смерть, я это чувствую. Она сама знает, что это так.

– Как бы нас самих большевики не угробили раньше, – ответила Зина, ласково гладя её по волосам. – Ты же слышала по радио, они захватили полуостров Средний, фактически перекрыв выход в Ботнический залив, ведут наступление по всем фронтам.

– Я знаю, знаю, – Маша вытерла слезы платком. – И всё-таки мне так её жалко.

– Ты бы себя пожалела, – недовольно заметила Зина.

– Давай посмотрим в окно, – предложила Маша. – Они уехали?

– Но это нельзя, – запротестовала Зина. – Мы нарушим светомаскировку.

– А мы потушим свет.

– Но до чего же ты, Маша, упрямая.

Зина погасила лампу и задула свечи. Поддерживая Машу под руку, подвела её к окну, приподняла тяжёлую штору. Катя Опалева вышла из подъезда в сопровождении немецкого офицера и сразу же села в машину, рядом с княгиней Ливен. Маренн сказала несколько слов офицеру, он сел на переднее сиденье рядом с шофером. Потом машина тронулась. Маренн вошла в подъезд. Пока машина ехала по переулку, Маша неотрывно следила за ней взглядом. Потом опустила штору.

– Всё, они уехали.

Маренн вошла в комнату.

– Теперь будем ждать сообщений, как они пересекут границу.

Она подошла к столу, взяла оставленные княгиней Ливен ключи и деньги для оплаты счетов. Чиркнув зажигалкой, зажгла свечу на комоде.

– Я думаю, всё будет в порядке, – сказала она, взглянув на обеих женщин.

– Как вы думаете, мадам де Кле, Катрин приедет в Германию лечиться? – спросила Маша со скрытой надеждой и опустилась в кресло, от пережитого волнения больная нога дрожала и ослабла.

– Думаю, что нет, – ответила Маренн честно. – И не потому, что будут какие-то препятствия с нашей стороны. Просто Сталин её не пустит. Сталину совсем не нужно, чтобы она была здорова и счастлива. Сталину нужно, чтобы она работала на него, не получая никаких поощрений, как рабыня, пока не испустит дух. Он так относится не только к тем, кто прежде принадлежал к классу эксплуататоров, как считают большевики, но к самим бывшим эксплуатируемым, рабочим и крестьянам, он так же относится, как к рабочему скоту. Все они должны работать на власть, на социализм, отдавать свои жизни, приносить в жертву свое здоровья, ради химерического будущего, которое никогда не настанет. Человек сам по себе не представляет для большевиков ценности. Он то же самое, что металл, цемент, его надо использовать, пока в нём есть ресурс, а сломался – выбросить, заменить новым. Большевистский социализм – это самое эксплуататорское, самое тоталитарное общество, какое только знала история. Даже древние рабовладельческие государства выглядят по сравнению с ним игрушечно, так как задачи тогда были гораздо скромнее. Нет, Сталин не станет заботиться о том, чтобы Катрин Опалева подлечилась в Германии, – Маренн сокрушённо покачала головой. – Её задача умереть ради светлого будущего. А то, что это будущее никогда не наступит, её не касается. её задача – верить. Большевистское общество, оно не только самое жестокое, оно ещё и самое лживое в истории, – Маренн глубоко вздохнула. – И госпожа Опалева знает это получше нас. Она знает, что ей не вырваться из их сетей. Она так и сказала мне перед отъездом. Но будем надеяться, вдруг я ошибаюсь? – Маренн неуверенно пожала плечами. – Ждать сообщений. И лечиться. Нам пора возвращаться на квартиру барона Маннергейма, чтобы сделать перевязку и принять лекарства, – напомнила она Маше, взглянув на настенные часы. – Мы пропустили вечерний сеанс. Но у нас были объективные обстоятельства. Сейчас будем наверстывать. Я попросила адъютанта барона прислать сюда машину к половине второго ночи. Через пять минут они подъедут. Вы готовы, Мари? – она с улыбкой взглянула на княжну Шаховскую.

– Да, конечно, мадам де Кле, – ответила та рассеянно, погруженная в собственные мысли. – Я очень хочу скорей поправиться.

– Мне тоже жаль Катрин, – Зина подошла сзади, положила ей руки на плечи. – Какую бы неприязнь я ни питала к ней из-за гибели отца, я понимаю, понимаю разумом, а что, собственно, она могла сделать? Если бы его не схватили в тот раз, схватили в другой, другие люди, по приказу всё того же Дзержинского. Он занимал такую должность, имел такое положение, что ему невозможно было спастись, за ним целенаправленно охотились красные, и они всё равно бы его настигли. Ему было не спастись, таких, как он, уничтожали, он был просто обречен. Ведь он имел авторитет и представлял угрозу их режиму. Но такая жестокая расплата – держали в тюрьме, пытали, стреляли в затылок, а теперь ещё и лечить не хотят, мол, сами мы не умеем, а другим не дадим, – Зина всплеснула руками. – Ещё и мужа арестовали, расстреливали на её глазах. Что же это за звери такие? Я буду молиться день и ночь, чтобы всё моё зло к Катрин улеглось и забылось, – Зина стиснула руки на груди. – Я буду молиться, чтобы Господь смилостивился над ней, чтобы она нашла помощь и сочувствие, наконец-то вырвалась из этого безбожного зверинца, называемого СССР, где все равны, чтобы умереть. Только большинство наивны, как щенки, и не понимают этого. Я буду молиться за неё, – Зина перекрестилась на икону и поцеловала нательный крест. – Господь милостив, я верю.