Виктория Дьякова – Дорогая Альма (страница 41)

— Что ж, мы поедем, — согласилась Маренн.

— Но не доедете, — закончил за нее Пирогов. — Не отчаивайтесь. Не может быть, чтобы этот изверг в отглаженном мундирчике с белоснежным воротничком и в пенсне, — как он сюда явился, — одержал верх. Добрых людей все же больше. И хотя не к месту, конечно, все эти рассуждения о добре и зле, когда вокруг столько горя, разрушений, смертей, но разве добро, сострадание кто-то отменял? Кто-то отменял благодарность, любовь, преданность? Нет. Просто люди в страхе, отчаянии забывают, что надеяться надо всегда. И бороться. Вы не доедете до него, и он не восторжествует. Я вам обещаю, фрау Сэтерлэнд. — Пирогов прижал руку к груди. — Пусть мне даже одному с Пелагеей придется это сделать. Все, платки взял, автомат взял, рожки взял. — Он похлопал по сюртуку руками. — Сейчас по черной лестнице на поляну, — повторил скороговоркой, — а там через калитку — до Миколы. Пошел. А вы, фрау Сэтерлэнд, — обернулся к Маренн, — ждите Графа. Я уверен, что он прибежит. И это будет означать, что все наши договоренности в силе. Прощайте. — Пирогов направился к двери. — Еще раз спасибо за все.

— Подождите, Иван.

Маренн порывисто встала, подошла и обняла его.

— Наверное, больше не увидимся, — проговорила она негромко. — Вам тоже спасибо. Постарайтесь остаться в живых. Берегите Юру.

— И вы постарайтесь, фрау. — Голос Пирогова дрогнул. — Как оно дальше пойдет, ведь никто не знает. Россия страна большая, уверен, не хватит у Гитлера силенки до Урала докатить, даже если Москву возьмет и Ленинград. А там еще полстраны осталось. Обязательно назад покатится, пусть даже мы и не доживем. — Он глубоко вздохнул. — Но тогда вы, фрау Сэтерлэнд, тоже оставайтесь в живых, я вам желаю. Да вы останетесь, я верю. — Он прижал Маренн к себе. — Ведь Бог же есть, как бы трудно в это ни верилось сейчас, он не допустит, чтобы вы ушли с земли, ведь вы — ангел, не тот с иконы, что с крыльями, вы — ангел в человеческом лице. В делах ваших, мыслях… Вы обязательно переживете эту войну и поможете всем другим, кто выживет. Ну а я, даст Бог, дождусь освобождения Родины и Юру в жизнь выпущу. А больше-то мне ничего и не нужно. Можно помирать.

— Фрау Сэтерлэнд, прибыл офицер штандартенфюрера Олендорфа, — доложила Вагнер.

— Пусть подождет, — распорядился Раух.

— Он говорит, что очень торопится…

— Пусть подождет.

— Слушаюсь.

— Идите, Иван. — Маренн поцеловала Пирогова в колючую щеку. — Я, вы знаете, особенно в Бога не верю, но сейчас и мне хочется сказать: пусть он сохранит вас и Юру во всех испытаниях.

— Прощайте, господин офицер. — Пирогов протянул Рауху руку. — Я не так давно вас знаю, но кажется мне, что вы хороший человек. В нутре своем таким остались. Не дали себя испортить. А это при вашей службе много значит. Значит, что сила есть душевная противостоять. Желаю вам тоже жить. Любить фрау, — добавил он смущенно. — Уж не знаю, как там у вас все устроено. И кто ее супруг. Но вы — человек достойный. Берегите ее.

— Спасибо, Иван. — Раух пожал руку Пирогова с искренней теплотой. — Вы тоже боритесь, живите, берегите Юру.

— И если будет трудно, обращайтесь к медсестре Вагнер, пока она здесь, — напомнила Маренн. — Я ей еще раз скажу.

— Я помню, спасибо. — Пирогов кивнул и направился к двери. Маренн показалось, что он хромал сильнее, чем обычно.

— Мы вас проводим. — Она грустно улыбнулась. — Посмотрим на вас в окно. Никогда не смотрели. Ну, раз уж вы открыли нам тайну, посмотрим.

Пирогов вышел. Дверь закрыл быстро, казалось, даже намеренно — чтобы не оглядываться. Спустя минуту они увидели его уже на поляне. Сильно прихрамывая, он шел по покрытой августовской росой траве к разрушенному фонтану. Дойдя до разбитой статуи Аполлона, остановился. Осторожно достал из кармана оба платка, которые ему дала Маренн, один положил у поребрика. Второй платок снова спрятал в карман. Повернулся. Несколько мгновений смотрел на окна гостиной. А затем исчез в кустах разросшейся вокруг фонтана дикой малины.

— Жалко мне его. — Голос Маренн дрогнул, она почувствовала, как комок встал в горле. — Он уже немолод. Много пережил. И оставаясь здесь, почти наверняка погибнет. Ведь рано или поздно Олендорф добьется своего и произведет зачистку. Я очень сомневаюсь, что история с санаторием проживет долго.

— А себя тебе не жалко? — спросил Раух с грустной иронией. — Вот сейчас мы поедем на аэродром. Один шальной снаряд в машину — и все, нас нет. Это война. Что же касается санатория, не уверен. Ты знаешь нашу бюрократию: если бумага есть и она подписана высоким начальником, она работает. Не так-то просто ее отменить. Одним махом не получится. Надо снова пройти много инстанций. — Раух помолчал. — Иван — сильный человек. Он будет бороться. И если погибнет, то в борьбе. А от такой участи сейчас не застрахован никто. Ни молодой, ни старый, ни больной, ни здоровый.

— Госпожа оберштурмбаннфюрер, — на пороге снова появилась медсестра Вагнер. — Посланец штандартенфюрера настаивает, чтобы его приняли.

— Да, хорошо, Гертруда, зовите. — Маренн вернулась к столу.

— Хайль Гитлер!

В гостиную вошел молодой оберштурмфюрер в покрытом пылью дорожном плаще. В руках он держал мотоциклетный шлем с очками.

— Специальный пакет от штандартенфюрера СС Олендорфа, — доложил он. Раскрыв сумку, достал пакет с печатями. Вручив Маренн, положил на стол реестр. — Распишитесь.

— Благодарю. — Маренн поставила подпись. — Это все?

— Так точно. Разрешите идти?

— Да, конечно. — Маренн кивнула. Когда оберштурмфюрер вышел, протянула пакет Рауху.

— Будь добр, посмотри, что там. Не хочу даже прикасаться.

— Сейчас.

Раух вскрыл конверт, быстро пробежал глазами текст.

— Ничего особенного. То, что и сообщил Олендорф по телефону. Распоряжение выдать запас провианта для пленных Уманского лагеря, обеспечить водой и медицинской помощью. За подписью заместителя Рунштедта. Копия.

— Как же Олендорфу удалось этого добиться?

— Как обычно — по связям. — Раух пожал плечами. — Через Четвертое управление. Ты же знаешь Мюллера и его ищеек. — Он усмехнулся. — Это кладезь компромата. У них собрана картотека на всех вплоть до самого мелкого почтового чиновника. И они не устают ее пополнять. Каждый фактик от самых юных лет тщательно запротоколирован, а вдруг пригодится? Что же говорить о фельдмаршале фон Рунштедте. На него там — тома. Вот позволил себе Рунштедт, например, в Париже отвлечься ненадолго с симпатичной юной особой. Это ему кажется, что об этом никто не узнает, в особенности его жена. Жена-то, конечно, не узнает. Но только пока Мюллер этого не захочет. Потому что Мюллер будет знать точно и еще сделает фотокарточки в самых интимных позах. А понадобится ему что-то от Рунштедта, он — раз, фотокарточки на стол. Жене. А еще хуже — фюреру. Вот, мол, посмотрите, как у вас фельдмаршалы время проводят. Не о благе рейха размышляют на досуге. Все — карьере конец. Вот и в этот раз было так же, я уверен. Кому-то, от кого зависит решение, не исключено, что и самому фон Рунштедту, — Раух присвистнул, — предъявили такие карточки. И — решение в кармане. Когда надо, у них все найдется. А Олендорф сам к Четвертому управлению относится, ему такое дело по связям в рейхсканцелярии провернуть — это раз плюнуть. Вот на тебя тоже фотокарточки наверняка фрейлейн Беккер сделала, — пошутил Фриц. — И на меня, конечно. Вот прогуливаемся вместе, вот в машину сели, куда-то поехали. А потом раз — и Отто вышлют. Как оправдываться будешь? А еще скажут, какого-то хромого старика из местных прихватили. И все время его с собой таскали, как бы прикрытием.

— Я оправдываться не буду, ты же знаешь, — ответила Маренн, разбирая бумаги на столе. — Особенно перед Отто. Он сам тебя сюда прислал. Это было его решение. Я его не просила. Пусть думает. А сейчас мне надо готовиться к эвакуации. Транспорт прибудет через час. — Она посмотрела на часы. — Времени совсем мало. Надо проверить оборудование, чтобы все работало при траспортировке. А ты займи пост у окна, — попросила она, слабо улыбнувшись. — Если этот храбрый пес по кличке Граф появится у фонтана, сообщи мне. Я буду в палатах.

— Слушаюсь, госпожа оберштурмбаннфюрер. — Раух притворно приложил два пальца ко лбу. — А как же наше свидание? — напомнил он. — Отменяется, как я понимаю.

— Ты серьезно? — Маренн собрала бумаги в папку и с удивлением взглянула на него. — Какое свидание? Вот видишь. — Она постучала пальцем по пакету Олендорфа, лежавшему на столе. — Если у Ивана ничего не выйдет, а это не исключено, нам придется ехать туда и принимать участие во всем этом пропагандистском балагане. Никакого повода не выполнить приказ у меня не остается. Я должна прибыть. И даже если после этого мероприятия у меня останется время до самолета, прости, это будет не то настроение. Мы будем чувствовать себя, как будто нас вываляли в дерьме. Во всяком случае, я.

— А я почему-то думаю, что у Ивана все получится. — Раух подошел сзади и положил ей руки на талию. — Он — смелый человек, и если даже ему придется сделать все одному с лесничихой — он сделает. Так что с Олендорфом мы сегодня не увидимся, я уверен. Не то чтобы никогда не увидимся, — он усмехнулся, — но сегодня — это точно. Пусть сам фотографируется с большевистским генералом. У нас найдутся другие дела. — Он наклонился и поцеловал ее в шею.