Виктория Браунли – Чтоб ты подавился! (страница 2)

Мама не понимала или отказывалась принимать, что в Тасмании у меня не было карьерных перспектив. Согласна, это прекрасное место для жизни, но я в свое время обломала все зубы, пытаясь пристроить свои очерки и отовсюду получая отказ. То же самое было в Мельбурне, где в редакции выстраивались целые очереди (длиннее, чем за круассанами в парижское кафе «Луна») из начинающих авторов, желающих опубликоваться бесплатно.

С тех пор как я окончила университет, я мечтала переехать в город огней, и, как только в люксовом отеле «Кларис» понадобился двуязычный копирайтер, я тут же ухватилась за эту возможность.

Это было год назад, но даже за столь короткое время весь лоск с работы слетел, как осенний лист. Мне нравилось писать, даже при том, что весь креатив был строго лимитирован гламурными вычурными статьями и рекламными предложениями для уважаемых гостей. Но рабочие часы были просто ужасны, оплата еще ужаснее, а гламурный блеск отеля не распространялся на рабочие помещения для сотрудников – здесь нас ждали обветшалые обои, отсутствие окон и тараканы с их тараканьими болячками.

Если бы не мой блог «Париж, съешь меня», я бы давно уехала. Но статьи о французской кухне подарили мне смысл, который так и не смогла дать мне работа, и за последний год мой блог превратился отчасти в дневник, отчасти в гид по ресторанам Парижа. Денег он не приносил, но благодаря обзорам на самые вкусные, на мой взгляд, заведения его читали все больше людей, в основном экспаты и туристы.

А в последние пару месяцев мне начали приходить приглашения на открытия и дегустацию весеннего меню. Совсем другое дело! Бесплатная еда в обмен на текст и фото? Просто подарок судьбы. Я еще не вошла в узкий круг авторов, специализирующихся на французской кухне, но уже чувствовала, что близка к этому. Хотелось бы, конечно, побольше времени уделять блогу.

Поморщившись, со словами «мам, прости» я сбросила звонок. Надо было сосредоточиться на предстоящем вечере.

Как следует поразмышляв, я остановилась на черном шелковом платье на пуговицах и кремовом блейзере – непритязательно, комфортно, везде уместно – и добавила красочное колье от парижского дизайнера, у которого была небольшая студия в районе Бастилии. Изделие было заметным и всегда помогало незнакомцам завести со мной разговор – самое то для ужина, где я никого решительно не знаю. Интересно, кого еще пригласили? Таких же блогеров, как я? Фуд-райтеров? Австралийцев?

Я вернулась в гостиную; Дрю растянулся на диване. Он лениво приоткрыл глаза.

– Мило, – одобрительно заявил он.

– Не слишком консервативно? – спросила я, неловко покрутившись.

– Ты можешь расстегнуть одну пуговку, – предложил он.

Будь между мной и Дрю хоть капля влечения, я бы смутилась, но отношения у нас были чисто платоническими, так что я приняла его совет.

– Принеси мне контейнер с едой, – попросил он.

– Боюсь, посетители «У Дури» вылизывают тарелки.

– Мне бы так, сэкономил бы на посудомойке, – пошутил он.

– Не шали, пока меня нет, – попросила я.

Он лишь кивнул и лениво махнул рукой.

– Чао, – пробормотал он и, похоже, опять уснул.

Я взяла сумку, сунула ноги в балетки на плоской подошве и тихо закрыла за собой дверь.

Чем больше я удалялась от нашей квартирки в десятом округе, тем быстрее билось мое сердце. Улицы становились шире, фасады зданий чище и светлее, и мне казалось, что я приближаюсь к совсем иному, более роскошному миру. Одежда на манекенах витрин становилась более люксовой, на часах и украшениях сверкало все больше бриллиантов, а в ценниках множились нули. Здания из красного кирпича выстроились вдоль улиц и сияли в лучах заката, а в парке, пока родители наслаждались напитками и пикником на траве, дети растрачивали в беготне остатки припасенной на день энергии. Группка приятелей распивала розовое вино из пластиковых стаканчиков – и я позавидовала их расслабленному настроению.

«Это просто ужин», – твердила я. – «Я фуд-блогер. Так и бывает…»

Но другая часть меня вопрошала: «Неужели это начало чего-то большего?»

Завидев «У Дури», я с усилием взяла себя в руки. Держа приглашение кончиками пальцев, я старалась не касаться бумаги (как стыдно) вспотевшими ладонями. Незаметно обтерев ладони о кофту, я приблизилась к двери.

Взявшись за массивную латунную ручку, я отворила дверь и нервно вошла внутрь. Протянула приглашение официанту, и тот резко вздохнул. Чего он такой нервный? Он бегло оглядел меня с ног до головы, едва заметно прищурился и повел меня за собой в яркую обеденную залу с такой скоростью, что мне пришлось семенить за ним на полном ходу.

Прежде чем я успела поинтересоваться, куда он меня ведет, он отворил массивную деревянную дверь, ведущую в более приватный зал с приглушенным освещением и единственным круглым столом посередине, накрытым самой белой скатертью из всех, что я когда-либо видела. Плюшевые зеленые стулья и расписанные вручную узором с травами и овощами тарелки были единственными признаками цвета в однотонной комнате. Эффект был просто поразительный. Комната излучала элегантность.

А наличие ковра на полу было настолько неожиданным, что мне понадобилась пара минут прежде, чем я заметила сидящих вокруг стола. Я приехала последней. И густо покраснела. Я думала, парижане опаздывают минут на десять абсолютно всегда, но, как видно, это правило не относилось к посетителям этого ресторана.

В тишине комнаты официант отодвинул стул и пригласил меня присесть. Мое имя было написано каллиграфическим почерком на карточке перед большой расписной тарелкой. Винные бокалы, расставленные в шеренгу, будто солдаты на плацу, ясно давали понять, что дело будет серьезное.

Я сидела тихо как мышка, положив сумку на колени, радуясь, что не надела ярко-розовый топ, который выбрала изначально. Атмосфера в комнате воцарилась довольно мрачная. Я выдавила улыбку, встреченную каменными апатичными лицами.

Как только официант покинул комнату, я немного осмелела. Осмотрелась – всего нас было семеро – и попыталась вспомнить хоть кого-то. Пара лиц были мне знакомы по предыдущим дегустациям.

Я тихо произнесла: «Bonjour»[1], но только пара человек откликнулись легкой улыбкой. Все были заняты телефонами или таращились на расписные тарелки. Mon dieu[2], что это вообще за мероприятие такое?

Глава 2

Прибытие – Генри

«Это она. Успокойся, Генри», – твердил я себе, глядя на нее, стоящую в дверях комнаты.

Я уже встречал ее раньше, на одном из бранчей в только что открывшемся баре – но в каком? И когда? Ее образ отчетливо впечатался мне в память, но детали того вечера поблекли.

С тех пор как я стал редактором гастроколонки в Le Cercle, я посетил слишком много мероприятий, пил больше, чем мне следовало, и знакомился со слишком многими людьми. Имена, даты – все смешалось. Но даже через несколько недель после того, как я встретил эту загадочную девушку, я поймал себя на мысли, что хочу увидеться с ней вновь. Я искал ее на пресс-мероприятиях и дегустациях – парижский круг фуд-журналистов уже, чем может показаться, – но она так и не появлялась.

До этого вечера.

Тот же официант, что препроводил меня к моему месту, теперь привел сюда ее. И посадил ее рядом со мной. Мое сердце заколотилось.

Девушка выглядела не так, как другие фуд-авторы, сидящие за нашим столом. Ее походка не была столь же высокомерной. Она была более сдержанной и менее броской на вид. Волнистые волосы обрамляли лицо, а темные глаза нервно оглядывали комнату.

Генри, придурок! Как ты мог забыть ее имя?

Карточку с ее именем загораживала ножка винного бокала, так что я притворился, что потягиваю затекшую шею, чтобы, изогнувшись, его разглядеть.

Хлои. Ну конечно, Хлои!

Красивое имя. Красивая женщина.

Но меня не для того пригласили в «У Дури», чтобы я потерял голову от молодой девушки.

Если честно, я вообще не понимал, зачем нас сюда пригласили, но не хотел рисковать возможностью это выяснить. Если Карла Дури что-то задумала, то я хочу принять в этом участие. Или, по крайней мере, я не могу остаться в стороне. Мы не то чтобы близко знакомы с Карлой. По факту, я должен называть ее «мадам Дури». Да и дядя Мишель оторвет мне голову, если я не проявлю должного уважения к одному из самых известных поваров Франции.

И… проблема работы в Le Cercle как раз и заключается в дяде Мишеле. Я вступил в должность почти год назад, а он все еще вмешивается в мою работу и даже в мою социальную жизнь. Он повсюду, вездесущий, он одергивает меня либо лично, либо в качестве голоса в моей голове. Указывает, что мне делать, как поступить в той или иной ситуации. Газета также завязана на политической жизни страны, поэтому, к сожалению, к моей фамилии предъявляют определенные требования и на мой счет существует ряд предубеждений.

Вокруг меня в основном знакомые лица. Джульетта и Бальтазар (первая мне нравится, а со вторым я вынужден смириться, хотя я знаю, что он бросит меня под колеса мчащегося автобуса, если я встану у него на пути). Они представляют французскую часть стола, и в свое время я встречался с ними на открытиях и нескольких ужинах для прессы. Они сильные конкуренты – одинаково жадные как до писательства, так и до еды, – и мне приходилось выкладываться на полную, чтобы соревноваться с ними. И там, где я проигрывал их запалу двадцати пяти лет, я выигрывал у них опытом в работе. Они писали хуже, чем я, ведь десять лет работы с текстом, которых у них не было, давали мне преимущество. Я бывал в лучших ресторанах по всему миру – merci[3], мамочка и папочка, – и мог писать обзоры, опираясь на тот опыт, который им был неведом. К тому же мой дядя был живым доказательством, что ведущему ресторанному критику не обязательно быть молодым. Нужны время, деньги и связи.