Виктория Борисова – Светлая сторона апокалипсиса (страница 42)
Виктор наклонился, чтобы отряхнуть брюки от налипшей земли и травы, когда услышал у себя за спиной бархатный низкий голос:
— Делфрей Аттон! Ты здесь?
Виктор вздрогнул, потом застыл на месте от неожиданности. Это не был голос Хозяина, а кто еще может знать его имя? И вообще, кто здесь ходит в такое время? Привычным движением Виктор вытянул нож из портфеля и медленно обернулся.
Прямо у кромки воды, засунув руки в карманы короткой куртки, стоял высокий худощавый мужчина. Держался он очень уверенно, как будто шататься среди ночи по лесопарковой зоне — это самое что ни на есть обыкновенное занятие. Луна светила ярко, отражаясь в пруду, и в лунном свете было видно, что незнакомец улыбается. Открыто так, радостно. Будто встретил давнего и доброго знакомого, а не проклятого Богом и людьми душегуба с ножом в руке. Голос звучал мягко, вкрадчиво, почти ласково даже — и от этого еще страшнее:
— Делфрей Аттон!
Виктор дернул головой, откликаясь на зов. Так взрослый человек отзывается на школьную кличку — непроизвольно, прежде чем успевает подумать и осознать. А незнакомец продолжал:
— Я знаю тебя, знаю имя твое. Ведомы мне и дела твои, и путь твой.
Виктор почему-то почувствовал головокружение. Руки стали влажными, пальцы вдруг ослабели и разжались. Смотреть в лицо незнакомца было мучительно. Но и не смотреть — невозможно. Взгляд ледяных безжалостных глаз держал его крепче стальных щипцов, приковывал к себе.
— Смотри на меня, Делфрей Аттон! Смотри и не отворачивайся!
Только теперь он обнаружил с удивлением, что незнакомец говорит на незнакомом языке. Просто набор звуков. Хотя он отчего-то прекрасно его понимал.
Потому что на том же языке говорил с ним сам Хозяин.
— Ты помнишь меня, Делфрей Аттон?
Виктор зажмурился — и увидел горы, храм, вырубленный в гранитной скале, большой зал с цветными витражами на окнах.
— Ты помнишь, кто я?
Он и правда вспомнил это лицо. Короткая схватка, нож, звякнув, падает на каменный пол, потом боль в боку… И падение в бездну, за которой больше ничего нет. Он облизнул потрескавшиеся губы и еле слышно сказал:
— Чужак.
Все тело мгновенно сковало болью. Он вспомнил и ощутил снова свою смерть на каменном полу под разбитыми разноцветными витражами. А голос гремел над головой, наливался металлом, проникал прямо в измученный мозг, ввинчивался, как стальное сверло:
— Да, ты мертв, Делфрей Аттон! Ты мертв! Как нет места мертвому среди живых, так и живым среди мертвых. А потому — возвращайся, откуда пришел, и оставайся там вечно!
Потом в левой руке незнакомца вдруг появился сноп огня. Он взметнулся выше деревьев, до самого ночного неба, озаряя его кровавым заревом. Чужак вытянул руку вперед, направляя это адское пламя прямо ему в лицо, и сказал очень тихо и страшно, понизив голос почти до шепота:
—
Виктор отшатнулся. Он еще попытался укрыться от пламени, загораживаясь руками и отступая, но запнулся ногой о торчащий из земли древесный корень и упал. Последнее, что он увидел, — звездное небо над головой, потом к горлу подступила тошнота, глаза заволокло багровой пеленой, и все исчезло. Осталась только боль, рвущая тело на части. Обхватив голову руками, сжавшись в комок, он корчился на земле.
Нож выпал у него из рук и валялся на траве, тускло поблескивая в лунном свете. Олег брезгливо, двумя пальцами подобрал его, зачем-то повертел в руках и, размахнувшись, забросил в пруд — от греха подальше. Темная вода равнодушно плеснула.
Олег брезгливо вытер руки о свои грязные джинсы. Он очень устал сегодня. Преследовать психа — удовольствие маленькое. Тем более — такого. Тоже мне ангел из ада — дрожит, трясется, вот и мокрое пятно расползается на брюках.
И что теперь делать? Убить его? А смысл? Чтобы опять услышать этот ужасный деревянный голос из ниоткуда «я вернусь» и знать твердо, что обязательно вернется, рано или поздно объявится в одном из миров? Олег даже передернулся, вспомнив убитого человека в храме Нам-Гет. Снова увидеть глаза Делфрея Аттона и так было мучительно, почти невыносимо.
Ну уж нет!
Олег присел на траву, поднял голову и долго сидел так, всматриваясь в ночное небо, будто именно там хотел найти ответ на свои вопросы. Звезды казались маленькими, тусклыми и бесконечно далекими. Не то что в Черных горах, там они были огромными, яркими, как диковинные цветы… Что-то там творится сейчас?
Да, в общем, не важно. Впервые за эти долгие месяцы Олег ощутил всем своим существом восхитительное чувство умиротворения и покоя. Он не знал, зачем ему понадобилось разговаривать с маньяком на языке Сафата, да еще таким высоким слогом, каким изъяснялся разве что покойный Жоффрей Лабарт. Не знал, зачем понадобилось светить ему в лицо зажигалкой. Но некая его часть знала точно, что он все сделал правильно.
Тем временем незнакомец (или знакомец, только давний), кажется, пришел в себя. Он приподнялся на четвереньки, как зверь, потом сел, привалившись спиной к толстому стволу старой раскидистой липы. Лицо было совершенно неподвижное и будто неживое, но Олег посмотрел ему в глаза — и неожиданно с удивлением увидел вполне осмысленное, человеческое выражение.
— Эй! Тебя зовут-то как?
— Виктор. Виктор Волохов, — безучастно ответил он.
— Где живешь, помнишь?
Он кивнул.
— Вставай, пошли.
Виктор послушно поднялся на ноги. Через парк они шли молча. Так же молча вышли на слабо освещенную улицу, миновали три квартала и вышли к массивному и помпезному восьмиэтажному зданию сталинской постройки.
Олег, наконец, решился спросить:
— Тех девушек… Одну за гаражами, другую на стройплощадке — это ты убил?
Виктор так же безучастно кивнул. Олегу почему-то даже грустно стало. Он начал испытывать что-то вроде жалости к этому человеку.
— Так вот. Завтра утром ты пойдешь и признаешься.
Виктор снова кивнул.
Олег положил ему руку на плечо и посмотрел прямо в лицо. Странно — при своем немалом росте (метр восемьдесят пять все же!) ему пришлось смотреть снизу вверх.
— Ты понял меня, Виктор Волохов? Завтра утром ты пойдешь и признаешься сам. Так лучше.
В его лице что-то дрогнуло, как будто разбилась фарфоровая маска. Брови поднялись домиком, губы задрожали, а из глаз покатились крупные слезы. Странно было видеть у взрослого человека столь детское выражение.
— Да, да, — лепетал он. Даже голос стал какой-то детский, — я пойду и признаюсь. Сам признаюсь… Сам…
Закрыв лицо руками, он вбежал в подъезд. Провожая его взглядом, Олег думал, что так и будет — он пойдет и признается, а что дальше — не важно.
Он и правда так думал.
На следующее утро Олег проснулся очень рано — где-то в половине седьмого. Спать ему пришлось совсем мало, но он все же выспался. Давно он не чувствовал себя так хорошо, будто скинул огромный груз, висящий за плечами.
Небо сияло ясной синевой, — почти как в Сафате. За окном жизнерадостно заливалась какая-то птица. И даже воздух, что просачивался в форточку, был ароматен и свеж, что редко бывает в городе.
Олег долго плескался под горячим душем, смывая усталость вчерашней ночи, потом растерся жестким полотенцем и приготовил себе обильный завтрак. Голод он почувствовал просто волчий. Расправляясь с яичницей, он напевал с набитым ртом, шумно прихлебывал горячий кофе…
В окно ударилась птица. Олег так и застыл с вилкой в руке. Радостное настроение испарилось в один миг. А птица — черная, с гладкими лоснящимися перьями, отливающими синевой, — уселась на подоконник и принялась с любопытством рассматривать Олега, наклоняя голову то влево, то вправо, косясь на него блестящим черным глазом с оранжевым ободком. Олегу стало не по себе под этим взглядом. Будто он видел существо, отличное от него, но совершенно разумное, которое беспристрастно и чуть насмешливо его изучает.
Он вспомнил вчерашнюю ночь, вспомнил взгляд Виктора Волохова — больной, умоляющий, даже детский какой-то… Олег вдруг понял совершенно четко — что-то пошло не так. Никуда тот не пойдет и ни в чем не признается. Бросив на столе недоеденный завтрак, Олег натянул джинсы, рубашку, подхватил ветровку и выбежал прочь.
Почти бегом он добрался до знакомого уже дома — и застал плотную толпу у подъезда. Машина «Скорой», милиция с мигалкой…
— Эй, что случилось-то? — спросил Олег у коротко стриженного коренастого парня в черной рубашке с толстой золотой цепью на бычьей шее.
— Да вот, чудик какой-то из окна сковырнулся. С восьмого этажа, — он выплюнул спичку изо рта, — видишь, где окно открыто?
Олег быстро протиснулся сквозь толпу. Он уже знал, что там увидит, — но все равно подошел.
На асфальте в луже крови лежал его вчерашний знакомец. Руки были раскинуты в стороны, будто он пытался лететь, и голова вывернута под невозможным углом. Черные взлохмаченные волосы чуть шевелил ветерок, и почему-то это было особенно страшно. Хорошо еще, что лица почти не видно.
— Я как раз с магазина шла, — взахлеб вещала рядом какая-то бабуля, — на проспект пошла за хлебом, иду назад, смотрю — он летит… Потом как бахнуло! Я так испугалась, до сих пор сама не своя, руки трясутся…
Олег повернулся и пошел прочь. Съеденный завтрак комом стоял в горле. В голове упорно вертелась где-то вычитанная фраза: «Это не было хорошо, но это было правильно».
Что ж, Виктор Волохов решил все по-своему. Может, оно и к лучшему.