Виктория Борисова – Светлая сторона апокалипсиса (страница 41)
Сардар даже прослезился. Голос его прервался, и он торжественно поцеловал малыша в лобик. Ребенок, правда, не понял важности момента и дернул его за бороду.
Сардар невольно вскрикнул от боли — и засмеялся. Всем вдруг стало смешно, страшное напряжение ушло куда-то. Смеялись мужчины и женщины, даже раненый Орус Танвел смеялся, несмотря на боль в боку. Раскатисто и громко хохотал сам Сардар, а малыш у него на руках лукаво улыбался, будто он один из присутствующих знает какую-то важную тайну и еще подумает — делиться ею с остальными или нет.
Олег пришел к своему привычному пункту наблюдения — узкой скамеечке, скрытой от посторонних глаз буйно цветущими кустами сирени, — в середине дня, когда жизнь в спальном районе идет медленно и лениво. Нормальные люди все давно на работе, только старушки сплетничают у подъездов да молодые матери прогуливаются с колясками. Чуть позже пойдут домой школьники с уроков, а сейчас самое спокойное время.
Так бывает всегда, но сегодня двор почему-то будто вымер. Не видно ни пенсионеров, ни детей. Олегу это не понравилось. Чувство нереальности происходящего, что так напугало его давеча, никуда не исчезло, а, наоборот, усилилось. Контуры предметов то становились очень четкими, так что можно было рассмотреть каждую жилку на листе дерева, каждую трещинку на стене здания, каждую песчинку под ногами, то будто пропадали, скрывались в серебристом зыбком мерцании. Олег посмотрел вверх — и чуть не вскрикнул. Солнце было наполовину закрыто черной тенью, которая продолжала наползать на него откуда-то с восточной стороны, медленно и неуклонно.
«Вот так, наверное, и сходят с ума», — подумал он.
— Да ладно тебе, — лениво откликнулся тоненький голосок в голове, — первый раз, что ли?
В самом деле, и то верно. Олегу почему-то стало легче. Шизофрения там или нет, но все-таки уже не один.
К приземистому краснокирпичному зданию детского сада подкатило такси. Вот это уже интересно. Олег напрягся и подался вперед.
С заднего сиденья выскочила Лена Сапунова, хлопнула дверцей машины и почти побежала к зданию. Олег слышал, как простучали ее каблучки по ступенькам.
Очень скоро, минут через пять, она вышла обратно — вместе с девочкой. Малышка была очень бледная, какая-то вялая и заторможенная. Глазки красные, как будто плакала долго. Ножки ступают неуверенно, подкашиваются на каждом шаге. А главное — на прежде веселом и славном личике застыл такой испуг, что Олегу стало не по себе.
Заболела, что ли? Или… случилось что-то похуже?
Женщина обняла девочку за плечи, нашептывая что-то на ухо. Потом взяла на руки. Малышка обхватила ее шею руками, изо всех сил прижалась к ней, положила ей голову на плечо, а женщина все продолжала шептать ласковые успокаивающие слова, «мамины песни», как он сам называл их когда-то в детстве:
— Моя кошечка, мое солнышко… Все хорошо. Мама с тобой. Я тебя очень люблю. Сейчас домой придем. Все хорошо, лапка.
И непонятно было, кого она успокаивает — дочку или себя.
В этот момент женщина споткнулась, переступая через бордюрный камень. Она потеряла равновесие, и Олегу показалось, что она вот-вот упадет.
Он оказался рядом с ней раньше, чем успел подумать об этом. Подхватил, удержал, на краткий миг сжал в объятиях… Вдохнул ее запах, почувствовал гибкое стройное тело через тонкую ткань блузки, прядь иссиня-черных волос щекотно задела его по щеке — и вот уже голова закружилась.
Самому бы не упасть.
Она откинула длинную челку со лба и впервые посмотрела ему в лицо. Взгляд ее чуть раскосых, широко расставленных темно-карих глаз лишь на секунду задержался на нем. Она выглядела слегка удивленной — это, мол, что за явление и откуда оно взялось? — и даже чуть-чуть улыбалась.
Век бы на нее смотреть, такую.
Потом ее лицо снова стало озабоченным.
— Спасибо, — пробормотала она и тут же заспешила дальше, прижимая к себе дочку.
Олегу даже обидно стало. «Ну что это такое, смотрит, как будто я — неодушевленный предмет! Кажется, она меня даже не заметила». Олег подумал так — и сразу же устыдился. В самом деле, глупо ожидать чего-то иного от женщины, которая беспокоится о своем ребенке. Сам тоже хорош — не догадался предложить помощь. Мало ли, что может понадобиться…
Олег вернулся к своему месту под сиренью. Зачем? Все равно сегодня здесь делать уже нечего. Но почему-то уходить не хотелось. Олег привык доверять своим ощущениям, а потому продолжал терпеливо и покорно сидеть на узкой неудобной скамейке — просто дощечке, укрепленной между двумя врытыми в землю деревянными чурбаками, — и ждать чего-то.
Сколько Олег просидел так — он не помнил. Смотрел на небо, на солнце, затянутое черной тенью, и ни о чем не думал. И вдруг…
Прямо у ворот детского сада он увидел очень странную фигуру. Высокий, нескладный мужчина с торчащими во все стороны давно не стриженными темными волосами, одетый в клетчатую ковбойку, каких сто лет уже никто не носит, и старые коричневые брюки, прижимал к груди потертый кожаный портфель и, казалось, тоже кого-то ждал. Олег был совершенно уверен, что никогда раньше с ним не встречался… До тех пор, пока не увидел его глаза. Этот взгляд, одновременно затравленный и агрессивный, а главное — совершенно безумный, он уже видел. Тогда, давно, в другой жизни…
В храме богини Нам-Гет возле Орлиного перевала, вот где. В то утро, когда погиб Жоффрей Лабарт.
Виктор Волохов не зря провел день. Теперь он был исполнен решимости и готов совершить то, чего ждет от него Хозяин. Он немного сожалел о том, что утром проявил слабость и упустил удобный случай. Но ничего — время есть.
Пока есть.
К детскому саду он пришел заранее и прятаться не стал. Слишком неудобно было бы выбираться из узкой щели между гаражами, особенно когда понадобится действовать быстро. Если на него обратят внимание раньше времени — скажем, воспитательницы или та же тетка-завхоз, — всегда можно сказать, что забыл на работе какую-нибудь вещь. Кипятильник, например.
Но это вряд ли. Виктор стоял на виду, люди ходили мимо него взад и вперед, но его не замечали, просто в упор не видели. Виктор чувствовал, что уже не вполне принадлежит этому миру. Остается сделать последний шаг…
Сегодня днем Хозяин приходил к нему снова. Виктор впервые видел его при свете дня и так близко. При воспоминании о короткой беседе Виктор чувствовал, как по спине бегут мурашки и сердце заходится от гордости и восторга. Сам Хозяин говорил с ним как с равным! И сказал, что больше ему не нужно ни о чем беспокоиться… Как только он выполнит то, что должен.
Виктор больше не думал о том, что будет с ним дальше. Он не боялся ни тюрьмы, ни смерти. Странно как-то даже, что еще сегодня утром он мог волноваться из-за таких пустяков.
Слабость недостойна Делфрея Аттона.
Но Хозяин великодушен. Он простил его, и назвал своим Верным Воином, и обещал скорую награду. А главное — открыл тайну про чудесный город Сафат, которого нет ни на одной географической карте.
И скоро он окажется там навсегда.
А пока Виктор стоял возле железных ворот и терпеливо наблюдал, как в здание детского сада входят мамы и бабушки — а потом возвращаются вместе с детьми. Виктор никогда не любил детей, а точнее, не обращал на них внимания, но сейчас вдруг удивился — какие они все разные! Одни шалят, другие капризничают, смеются или увлеченно рассказывают о том, как прошел сегодняшний день… Виктор смотрел очень внимательно, но белокурой малышки среди них не было.
Мало-помалу им стало овладевать беспокойство. Куда же она подевалась? Ведь утром была здесь, он сам видел, как мать ее привела! Вот и садик опустел. Последней прибежала какая-то запыхавшаяся толстая тетка, подхватила за руку хнычущего малыша и, ворча, удалилась. Когда воспитательницы и нянечки разошлись по домам, Виктор почувствовал настоящий приступ паники. Вся его решимость вдруг испарилась куда-то.
Начало смеркаться. Летний день длинный, и сумерки сгущаются неохотно. Но когда совсем стемнело, Виктор понял, что ждать больше нечего. Вот уже и окна зажглись в соседних домах… А он продолжал терпеливо и безнадежно чего-то ждать.
Паника усиливалась, ком в горле рос и рос, стало трудно глотать, горло саднило и жгло. Виктор снова увидел знакомое зеленоватое пламя… И почувствовал, как оно сжигает его изнутри. Он чувствовал, как дым вырывается наружу через ноздри, рот, выступает через кожу, окружает его, словно кокон, мертвенной зеленовато-серой дымкой. Виктор сразу ослеп и глох, потерял способность соображать. Он сорвался с места и бросился прочь, не зная куда, не разбирая дороги.
Сколько это продолжалось — он не помнил. А когда вновь обрел способность понимать, что происходит вокруг, стояла уже глубокая ночь. Он обнаружил себя лежащим на траве в каком-то парке. Раньше он никогда здесь не был. Кругом высились могучие старые деревья. Совсем рядом темная гладь пруда переливалась в лунном свете, как рыбья чешуя. Хорошо было вот так лежать на прохладной траве и ни о чем не думать. Но Виктор пришел в себя окончательно — и сразу вспомнил все. Так вот она, кара за то, что не выполнил приказ Хозяина! За то, что позволил недостойной слабости взять верх над собой! Ничего. Завтра будет новый день.
Он приподнялся на четвереньки, потом встал. До утра еще далеко. Но все равно, надо выбираться отсюда, чтобы успеть оказаться в нужном месте и выполнить, наконец, то, что должен. Другого шанса уже не будет, ибо следующей такой ночи ему просто не пережить.