Виктория Борисова – Светлая сторона апокалипсиса (страница 23)
Арат Суф с трудом сдержал удивление — пригодилась многолетняя дворцовая выучка. Вот это что-то новое! Царь Хасилон даже в худшие свои дни умел находить слова для разговора с подданными.
И никогда не называл их скотами.
Олег даже не заметил, как прошел день. Кажется, только что занималась заря, отражаясь в разноцветных витражных окнах храма богини Нам-Гет, и Жоффрей Лабарт только что вещал то отчаянно, то страстно об историях давно минувших времен… Олег слушал его, пока сознание сохраняло ясность. Потом окружающие предметы утратили четкость контуров, звуки исчезли и свет погас.
Когда он открыл глаза, уже вечерело. Удивительный горный закат полыхал прямо над головой. Поглядев по сторонам, Олег обнаружил, что лежит у входа в храм на грубой плетеной циновке. Под голову заботливо подсунута свернутая шерстяная ткань. Рядом на большом плоском камне — глиняный кувшин с густым, жирным молоком и полкаравая пахучего, восхитительно свежего хлеба.
Олег протер глаза, сладко потянулся и принялся за еду. Долгий дневной сон придал ему сил, а хлеб и молоко показались удивительно вкусными.
На плечо легла тяжелая рука.
— С пробуждением, чужак! Рад видеть тебя в добром здравии.
Жоффрей Лабарт. А ведь это, наверное, был его ужин. Олегу вдруг стало стыдно — от хлеба осталась только маленькая краюшка, и кувшин почти пуст. Так, на донышке плещется немного.
Старик будто угадал его мысли.
— Ешь, это тебе. Силы тебе еще понадобятся.
А закат уже догорал. Вот и последний луч, будто прощаясь, заиграл на серебряных листьях и цветах, что гирляндами обвивали черные каменные колонны у входа. Жоффрей Лабарт вдруг забеспокоился:
— Время пришло. Поднимайся. Идем.
Он потянул на себя тяжелую храмовую дверь и пропустил Олега вперед.
Арат Суф сидел в книгохранилище, горбясь за столом в любимом кресле. Сколько прекрасных часов, наполненных значимой, мудрой работой, провел он здесь!
Но сейчас работа не клеится. Масляный светильник то вспыхивает слишком ярко, то чадит, то почти гаснет, перо царапает и рвет бумагу, а мысли блуждают неизвестно где, словно стадо глупых овец, оставшееся без пастуха.
Ведь он и сам говорил когда-то, что раб не может хорошо трудиться! Даже написал трактат на эту тему. В самом деле, как может человек делать что-либо, если не заинтересован в результате? К нему тогда прислушались, даже богатые землевладельцы стали использовать для сельских работ наемных батраков либо крестьян-арендаторов. Удалось почти вдвое увеличить урожаи с полей, оказалось, что крошечный крестьянский надел может дать намного больше, чем огромное поле, заросшее сорняками, и страна провела десять лет в относительном благоденствии и сытости.
До самой Большой Войны.
А что же теперь? Прошлые заслуги уже не в счет. Он жив до тех пор, пока нужен Фарраху. А что требуется сделать? Написать тронную речь — это, конечно, важно. Да она и так почти готова. Ничего особенного — общие слова о процветании государства и благоденствии подданных. Другое дело —
А почему бы и нет? Нового претендента можно объявить побочным сыном царя, плодом тайной любви. Кругом столько незаконных детей, что народ вполне поверит.
Арат Суф даже подскочил на месте от радости. Он уже забыл о своих страхах, сомнениях, неопределенности собственной судьбы и своем нынешнем негласном, но четко ощутимом положении почетного пленника во дворце.
Осталась только задача, требующая разрешения, и острое, почти блаженное чувство, когда после долгих трудов наконец-то снизошло озарение.
А в храме Нам-Гет снова курится легкий дымок и мерцает зеленоватое пламя перед алтарем.
— Божье Дитя снова появилось на свет… И оно снова в опасности.
Надо же, теперь это девочка! На вид ей года три, может — четыре. Что и говорить, чудесная малышка. Олег всегда был равнодушен к детям, особенно маленьким. Наверное, поэтому еще ни одной из подружек так и не удалось затащить его в ЗАГС. То есть пару раз он уже почти готов был согласиться. Ну ладно, раз уж ей так хочется! Штамп так штамп, бумага все стерпит. Но стоило подумать, что через короткое время в его жизни появится существо, которое все время орет и пачкает пеленки, как Олег пускался в позорное бегство. Опыт женатых друзей тоже не вселял оптимизма. Он видел не раз, как веселые парни через пару лет становились унылыми подкаблучниками, накрепко привязанными к пищащим детям и ворчливым супружницам.
Но сейчас, всматриваясь в серьезные глаза ребенка совершенно невероятного, темно-фиалкового цвета, который, по меткому выражению классика, никогда не встречается ни у зверей, ни у людей, а только иногда у цветов и ангелов, Олег испытал совершенно новое для себя чувство. Изумление? Восхищение? Любовь? Пожалуй, все вместе.
Девчушка была беленькая, пухленькая, очень чистенькая. Видно, чье-то ухоженное, любимое, балованное дитя. Странно даже видеть отсюда джинсовую юбочку с оборками, белую кофточку, бантики в волосах. Вот она собирает осенние листья в парке, поливает цветы, сопя и подпирая щеку языком, выводит первые буквы в тетрадке с изображением Микки-Мауса.
И все же… Что-то показалось очень знакомым. Ну да, конечно! В лице, жестах, манере морщить лобик и особенно во взгляде было заметно сильное сходство с несчастным сыном Ахнана. Так похожи бывают сводные братья и сестры: на первый взгляд — разные, а приглядеться — родные.
Так что там Лабарт говорил про опасность? Ведь с ребенком все хорошо. Пока, по крайней мере.
Вот малышка бежит к матери. Женщина присела на корточки, широко раскинув руки. Ее видно только со спины. Кажется, она совсем молода. Распущенные черные волосы, джинсы, короткая замшевая куртка, рюкзачок болтается за плечами. С виду — почти подросток. Поймала дочку, подняла на руки, закружила…
Олегу захотелось крикнуть — осторожно! Кажется, только что увидел, а в душе уже поселилась тревога за чужое дитя.
Хотя почему чужое? Божье.
Вот женщина повернулась лицом. Хороша! Большие, чуть раскосые влажные глаза, высокие скулы, тонкие брови, нежный и упрямый рот. Олегу показалось, что он уже видел где-то это лицо. Не в жизни, нет. В жизни он бы такую не пропустил. В кино? Во сне? Да, впрочем, не важно.
— Это твой мир, чужак? Твое время?
Жоффрей Лабарт, кажется, взволнован. Его голос дрожит, в глазах застыло тревожное, почти умоляющее выражение. С чего бы это?
«А ведь время и вправду мое. Ну, если не совсем, то очень близко. Одежда, манеры людей, блочные многоэтажные дома где-то на заднем плане. Вот мать с дочкой гуляют по старому Арбату. Ребенок тянется погладить обезьянку фотографа — и зверь серьезно, с достоинством протягивает ей маленькую, темную, почти человеческую лапку».
Надо же, Москва! Олег вдруг почувствовал такую острую тоску по дому, что горло вдруг сжалось, а в глазах подозрительно защипало.
«Увижу ли я это еще когда-нибудь? Или всю оставшуюся жизнь придется провести под чужим небом, в непонятной стране, которая вроде бы и не существует,
Издалека, будто чужой, прозвучал собственный голос:
— Да, это мой мир.
Свет внутри кристалла постепенно погас. Изображение стало расплываться, пока совсем не исчезло. Олегу почему-то сделалось грустно.
— А что с ними будет дальше?
Жоффрей Лабарт посмотрел на него устало и печально:
— А ты хочешь знать про это, чужак? Правда хочешь знать? Учти, что тебе и дальше придется жить с этим знанием.
Олег упрямо кивнул:
— Хочу. — «Казалось бы, какое мне дело до посторонних женщины и девочки?» — Правда хочу.
— Тогда смотри, человек, — приказал Жоффрей Лабарт, и Олег послушно уставился в блестящую полированную поверхность, хотя его сердце уже сжималось от недоброго предчувствия.
Маленькое истерзанное обнаженное тельце на траве. Кровь везде — на лице, на длинных белокурых волосах… И на бедрах.
Голубые глаза открыты и смотрят прямо в небо. Вокруг много людей, но никто не смеет обернуться туда, где стоит мать.
Еще вчера это лицо было нежным, а сегодня в нем не осталось ничего человеческого. Сальные растрепанные волосы, огромный кричащий рот, безумные глаза.
Новая картина — больничная палата. Обняв себя за плечи, женщина мерно раскачивается взад-вперед.
Она снова дома. Уже осень, клен под окнами пылает прощальным золотом листьев. Ее трудно узнать — увядшее лицо, глаза столетней старухи. Медленно шаркая ногами, она поднимается по лестнице, входит в квартиру. Она не находит себе места, бесцельно слоняется по квартире, трогает и переставляет какие-то вещи. Пока не натыкается на фотографию в резной деревянной рамочке, где снята вместе с дочкой на берегу моря. Она сама безудержно хохочет, отбрасывая загорелой рукой длинные волосы с лица. Ребенок смотрит в объектив внимательно и серьезно. Выражение лица, характерное для Божьих детей, сейчас особенно заметно. Женщина очень осторожно берет фотографию в руки, долго и пристально смотрит на нее, потом прижимает к груди, как живое существо. Кажется, она вот-вот разрыдается.
В ее потухших глазах на краткий миг снова вспыхнула искра. Сейчас она снова стала похожа на ту молодую и веселую женщину, которой была совсем недавно. Она даже улыбается! Танцующей, упругой походкой подходит к балконной двери, откидывает занавеску… Короткий, сдавленный крик, глухой удар тела об асфальт — и через несколько секунд все кончено.