Виктория Борисова – Светлая сторона апокалипсиса (страница 25)
— Я действительно знал и видел все… Все, кроме тебя. До самых последних дней. И это оставляет надежду. Ты должен спасти этот мир… И свой тоже.
«Вот тебе и раз. Спасать мир, не больше и не меньше. Я что, Брюс Уиллис?»
— Да мне бы хоть себя спасти!
Жоффрей Лабарт укоризненно покачал головой:
— Бог не любит трусов, как говаривал мудрый Хаддам из Гилафы. Ты пришел сюда и должен пройти свой путь до конца.
Олег хотел возмутиться непомерностью задачи, неизвестно кем и за что на него возложенной, когда тоненький ехидный голосок в голове вмешался снова:
— Конечно-конечно, можешь и не спасать. Не все ли равно, где пропадать, здесь или там? И кстати, как тебе больше нравится?
— Но как? Что я должен сделать?
Жоффрей Лабарт устало покачал головой:
— Я не знаю.
Вот тебе раз! Олег почувствовал себя таким одиноким, раздавленным и жалким, что ему вдруг захотелось умереть прямо сейчас, лишь бы не принимать на себя ответственность за судьбы мира. А что? Это ведь тоже выход. Сиганул в пропасть — и все. Больше нет ни боли, ни страха, ни этого ужасного, безжалостного знания, ни глупых надежд… Хорошо!
Жоффрей Лабарт нахмурился еще больше:
— Повторяю тебе, чужак, — Бог не любит трусов.
Ага. Он любит отважных. И руками других своих верных слуг выкалывает им глаза и подвешивает на дыбу.
Жоффрей Лабарт долго сидел неподвижно, устремив взгляд в никуда. Олег даже забеспокоился — умер он, что ли? Потом достал из складок своей хламиды маленький мешочек из черного бархата на длинном шнурке, осторожно положил туда свой драгоценный кристалл, прикоснулся к нему губами, шепча слова молитвы, потом туго затянул шнурок, связав его хитрым узлом, и… повесил мешочек на шею Олега.
— А теперь уходи, чужак.
Олег опешил от удивления:
— Куда?
— Я очень устал и хочу побыть один… И к тому же я голоден. Спустись в поселок и принеси поесть.
В его голосе зазвучали вдруг требовательные, нетерпеливые нотки.
— Когда выйдешь за ворота, сразу бери влево. Только не ступай на Тропу! С нее невозможно вернуться. Спустишься в долину, там увидишь поселок. В дома не заходи, людей незачем пугать прежде времени. Дневное пропитание для меня они оставляют на большом плоском камне.
Олег послушно поднялся с места. Светает. Хорошо бы и ноги размять, лишь бы уйти хоть на время от бесконечных кровавых кошмаров и вопросов, на которые нет ответа, от этого сумасшедшего старика, который смотрит на него в упор и чего-то ждет, от себя самого, наконец.
— Эй, чужак!
Олег обернулся.
— Только смертью смерть поправ, обретешь ты настоящую жизнь. Спаси Божье Дитя — и весь мир спасешь вместе с ним. Прощай.
Олегу вдруг очень захотелось вернуться, припасть губами к морщинистой руке и попросить себе… Не спасения, нет, но веры и мужества и сил, чтобы совершить невозможное, но почему-то он этого не сделал.
— Прощайте, учитель.
Он низко поклонился старику, потом резко повернулся и вышел.
А во дворце в это время скончался царь Хасилон. Он умер тихо, не приходя в сознание. Когда первые рассветные лучи солнца пробились в его спальню сквозь шитые золотом тяжелые гардины, царь больше не дышал. Его лицо разгладилось, он даже помолодел, будто вместе с жизнью ушла тяжесть потерь и ошибок, и теперь лежал, вытянувшись во весь рост, с улыбкой на лице.
Будто спал и видел хороший сон.
Старый Расмут загасил ненужный уже светильник, сложил руки умершего на груди, потом опустился на колени и прочитал молитву. Молитва была старая, а по нынешним временам, когда всем велено молиться лишь Единому Богу, — запретная. Но, рассудив здраво, что Богу все равно, а людям — тем более, старый Расмут истово просил Тас-Джелатта, древнего бога — упокоителя мертвых с тремя головами, даровать покой и прощение почившему царю. Пред лицом смерти все равны, но каждый властитель успевает нагрешить много больше, чем обычные люди, и потому особенно нуждается в такой молитве. И горько было думать о том, что царь скончался, но некому скорбеть о нем, некому молиться за его душу, и вспоминать о нем тоже будет некому.
Закончив молиться, Расмут тяжело поднялся с колен — сказывался застарелый ревматизм, — прикрыл лицо покойника вышитым покрывалом, погасил ненужный уже светильник…
Он еще постоял у двери, прощаясь со своим господином. Все осталось далеко в прошлом — и долгие годы беспорочной службы, и вздорный характер покойного, и короткие минуты отдыха, царские милости и беспричинный гнев.
Только несколько слов, произнесенных прерывающимся шепотом, стали ему наградой. Они и сейчас звучат у него в ушах:
«Расмут Гервер, сын Алема! Ты один… остался верен».
Утро выдалось солнечным и ясным. Выйдя за ворота, Олег с наслаждением вдохнул прозрачный горный воздух. Небо сияло яркой синевой, и каждый камень, каждая песчинка играли и переливались на солнце, будто радуясь наступающему дню. Олег с наслаждением потянулся, чувствуя счастливую легкость во всем теле. Надо же, красота-то какая! Две ночи, проведенные в храме Нам-Гет, показались ему давним и тяжелым сном. Ну как может погибнуть мир, когда он так прекрасен?
«Чертов старик! Зачем он только показал мне все это? Может, и вправду лучше не знать будущего, а просто жить, как живется?»
— А ведь тебя предупреждали! Ты сам хотел знать. — Даже ехидный голосок в голове звучал миролюбиво в это утро.
Что правда, то правда. Сам напросился. Очень здорово получилось: пойди туда — не знаю куда, спаси мир — неизвестно как.
«Уж не знаю, как насчет мира, а единственный способ спасти свою жизнь — бежать». Олег содрогнулся, вспомнив, какая судьба ждет его, если он вернется в Сафат. Так почему бы не сделать это прямо сейчас? Просто бежать куда глаза глядят, а эти люди пусть сами разбираются со своими проблемами. Он не нанимался спасать их от собственной глупости.
Перепрыгивая с камня на камень, занятый своими мыслями, Олег не заметил, как оказался перед большим плоским камнем, похожим на стол. Посередине его красовалась большая глиняная крынка с молоком и каравай хлеба, заботливо обернутый чистым домотканым полотенцем. Похоже, неведомые друзья Жоффрея Лабарта действительно не забывают о нем.
Вот и белые домики едва виднеются в долине. Олег подошел ближе к краю горного уступа. Можно спуститься и пониже, но вторгаться в чужую жизнь совсем не хочется, особенно сейчас. Сверху все видно как на ладони, особенно если напрячь зрение. Олег даже сам удивился, как легко ему стало управлять собственными чувствами. Никогда и не мечтал иметь глаза вроде полевого бинокля, а вот поди ж ты…
Люди заняты дневными заботами — кормят животных и домашнюю птицу, собирают плоды с деревьев, мужчины возятся с какими-то непонятными приспособлениями, женщины готовят еду на маленьких глинобитных печурках, дети с визгом носятся друг за другом по улице… Но какая плавность движений, какие у всех добрые, спокойные лица и ясные, внимательные глаза!
Это хорошие люди. Они выстроили свой мир, добрый и теплый, во многом опередив свое время… Да и наше тоже.
И совсем скоро они все будут обречены на ужасную смерть.
Когда Олег вернулся в храм с кувшином молока и караваем хлеба, Жоффрей Лабарт был уже мертв. Он лежал на полу, вытянувшись во весь рост, и на его одежде засыхала кровь, почти черная в полумраке храма. Все вокруг было перевернуто вверх дном, цветные витражи разбиты вдребезги, а отверстие в полу, из которого вырывалось голубоватое пламя, завалено огромным камнем-валуном. Откуда он только здесь взялся?
Хрустя осколками стекла под ногами, Олег осторожно подошел ближе. Зачем-то потрогал руку старика. Она была тяжела и холодна, как камень. По морщинистой щеке ползла божья коровка, будто кровавая слеза.
Олег долго стоял перед безжизненным телом. Горе и ужас обжигали его сердце. Но вместе с тем было и странное облегчение… И пустота. Будущего больше не существует, а значит, его можно изменить.
Ну, или хотя бы попытаться.
Олег больше не помышлял о бегстве. Неожиданно он обрел веру и мужество. Что бы там ни было, какая бы страшная судьба ни грозила ему, он вернется в Сафат и сделает все, что сможет, ради того, чтобы изменить то будущее, которое люди сами выбрали себе из-за своей глупости, трусости, невежества и жадности.
— Будь осторожен, чужак! Никого нельзя спасти насильно.
Хрипловатый, насмешливый голос Жоффрея Лабарта заставил Олега вздрогнуть. Неужели он все-таки жив? Олег долго смотрел по сторонам, пока не сообразил, что и этот голос теперь звучит у него в голове. Неожиданно он ощутил огромную благодарность ко всем своим незримым помощникам и советчикам.
— Может, это и называется шизофрения, но без вас я бы точно не выжил. Спасибо, ребята, — почему-то сказал он вслух и направился к выходу.
Олег уже стоял в дверях, когда услышал какой-то шорох в углу. Он подошел ближе и отшатнулся. Скорчившись, на него снизу вверх смотрело какое-то создание, отдаленно напоминающее человека. Огромная, будто налитая жидкостью голова как-то странно дергалась. Спутанные сальные волосы космами свисали на лоб. Тощее тело, покрытое гнойными язвами, кое-как прикрывали зловонные лохмотья. Более отталкивающего и жуткого создания Олегу не доводилось видеть за всю свою жизнь.
Преодолевая отвращение, Олег подошел ближе. Человек пристально наблюдал за ним, бормоча что-то вроде «блы, блы, блы»… Его глаза блестели в полумраке из-под косматых бровей, и этот взгляд не предвещал ничего хорошего. Олег даже растерялся — как столь жалкое существо может излучать столько злобы? В замешательстве он оказался слишком близко, когда человек вдруг неожиданно быстро и ловко выпрямился во весь рост и бросился на него. Олег слишком поздно заметил в его руках огромный нож. Длинное отточенное лезвие сверкнуло на солнце.