Виктория Борисова – Светлая сторона апокалипсиса (страница 22)
— В начале было Слово…
— Что это было?
Жоффрей Лабарт чуть помедлил с ответом.
— Consolamentum. Обряд посвящения. После такого… не страшно умирать.
Изображение снова замутилось, но вскоре появилась другая картина.
Площадь, залитая солнцем. Повсюду сложены огромные поленницы дров. Вооруженные люди выводят пленников, привязывают их к столбам, и вот уже костры запылали. Смуглолицый священник поднял руку и, перекрывая треск огня и шум собравшейся толпы, крикнул своим товарищам:
— Возлюбленные братья и сестры! Будьте тверды в вере своей! Сегодня же мы будем со святыми в раю!
Среди обреченных совсем юная девушка поразительной красоты. Ее золотистые длинные волосы полощутся на ветру, большие голубые глаза смотрят спокойно и кротко. Кажется, что все происходящее совсем ее не трогает. Даже когда палач привязал девушку к столбу и поднес факел к поленнице у ног, она ничем не выказывает страха. Воздев очи к небу, она тихонько шепчет слова молитвы — и палач отводит глаза. Торопливо, как-то боком он отходит прочь и коротко переговаривается о чем-то со своим товарищем. Вдвоем они поднимаются на костер (а дрова уже занялись снизу!), быстро отвязывают девушку и на руках уносят в безопасное место.
Стоя в толпе, девушка смотрит неотрывно, как гибнут в пламени ее товарищи. Кажется, она безучастна ко всему. Но как только руки, что крепко держат ее, чуть ослабили хватку, она резко, как кошка, вырывается и кидается в огонь.
— Ее звали Анжеле.
Жоффрей Лабарт не вытирает слез, и они катятся по морщинистым щекам. В его голосе звучит невыразимая нежность.
— Анжеле… Она и вправду была как ангел. Ей было всего пятнадцать лет, как и мне в ту пору. Она была моей нареченной невестой. Мы не знали страха и верили, что встретимся на небесах. Ее давно уже нет, а я все живу. Скажи, чужак, — Жоффрей Лабарт вдруг встрепенулся, — а какой теперь год? Ну, там, на земле?
— Теперь? Я не знаю.
— А какой был год, когда ты попал сюда?
— 1997-й.
— От Рождества Христова? — Лабарт посмотрел на него недоверчиво из-под густых кустистых бровей. — Бедная Анжеле! Долго же ей пришлось меня дожидаться!
— А что было дальше?
— Смотри, чужак.
Олег послушно уставился в кристалл. Он даже не заметил, что затекли пальцы. Усталость, бессонница, голод и страх — все испарилось, ушло куда-то далеко. Нет больше ни времени, ни пространства, да и как может быть иначе, когда находишься в странном месте, которого нет ни на одной географической карте, и беседуешь с человеком, которого никогда не мог бы встретить, а печаль почти восьмисотлетней давности — вот она, здесь, рядом, так же остра и свежа, как будто все случилось вчера.
Да и что такое «вчера»? Что такое настоящее, прошлое, будущее? Олег вдруг ощутил время как вечно изменяющееся «сейчас», и ему стало намного легче. По крайней мере, больше не надо ломать голову, привязываясь к словам и цифрам.
Так все-таки, что там было дальше?
В лабиринтах каменоломен, освещая себе путь коптящим смоляным факелом, бежит и бежит вперед обезумевший от ужаса подросток. Город сгорел, погоня уже совсем близко, и веселые товарищи пали под ударами вражеских мечей, но он прижимает к груди свое сокровище и молит Бога только об одном — успеть его спрятать, чтобы Око Света не попало в чужие руки… И если очень повезет, успеть заколоться самому.
Олег смотрел на него с жалостью. В самом деле, давно ли ему самому пришлось бежать, спасая свою жизнь, когда гонит вперед смертельный страх и безумная надежда на чудо?
Свет внутри кристалла погас. Олег наконец-то смог разжать онемевшие пальцы. Жоффрей Лабарт осторожно взял камень у него из рук, завернул в черный бархат и снова спрятал в ларец.
— А что случилось потом?
— Думаю, то же, что и с тобой. Я оступился, потом почувствовал, что лечу куда-то… И вот — оказался здесь.
— А дальше?
Лабарт поморщился:
— Дальше — неинтересно. К тому же у нас мало времени. Я не случайно хотел видеть тебя, чужак. И не просто видеть, а сообщить тебе нечто очень важное.
— Так что же?
Жоффрей Лабарт тяжело поднялся, с видимым усилием выпрямился во весь свой огромный рост и торжественно провозгласил:
— Божье Дитя снова пришло в мир.
Арат Суф провел беспокойную ночь, ворочаясь с боку на бок в своей постели. Тонкая льняная простыня промокла от пота и сбилась в комок в углу кровати. Лежать было неудобно, а мысли все грызли и грызли усталый мозг.
После разговора с царем Арат Суф чувствовал себя так, будто из него вынули самый главный стержень, определяющий его мысли, поступки, убеждения и всю его жизнь, и теперь, лишенный опоры, он растекается, тает, как масло на солнце в жаркий полдень.
В самом деле, своей цели он добился, и добился блестяще. Не сегодня завтра Фаррах станет царем вместо выжившего из ума старца, а что потом? Арат Суф вспомнил, как захлебывался собственной кровью всесильный Валас Пехар, вспомнил холодную, безжалостную улыбку Фарраха — и содрогнулся. Вместо верного пса на трон привели волка. Став царем, он будет планомерно уничтожать тех, кто помнит его бедность и ничтожество. Во всяком случае, сам Арат Суф именно так бы и поступил. И с кого же он начнет? Правильно. Со своего благодетеля и покровителя. Так что царь Хасилон был прав, когда вчера ночью пророчил ему мрачное будущее. Как он там говорил? «И на твою голову будет гром…»
Невеселые мысли прервал стук в дверь. Лязгнул засов.
— Где твой хозяин? Имею предписание немедленно препроводить его во дворец.
Голос молодой, уверенный, даже нагловатый. Незнакомый. Наверняка кто-то из отряда Верных Воинов. «Развелось их на мою голову!» Арат Суф плотнее зарылся в одеяло, уткнулся лицом в подушку и впервые за долгие годы чуть не заплакал от унижения. Как они смеют! Его, Хранителя Знаний, волочь во дворец, будто нашкодившего щенка за ухо. А ведь придется идти, ничего не поделаешь.
— Так хозяин почивать изволит, будить не велел. Обожди здесь, да не топочи сапогами.
Сонное бормотание слуги прервал звук пощечины.
— С кем ты говоришь, раб? Буди хозяина, да поскорее!
Ну, это уж совсем неслыханно! Арат Суф возмутился, но как-то вяло, неуверенно. В самом деле, да не все ли равно? Поставить ли на место зарвавшегося юнца или сделать вид, что ничего не заметил, — его главная игра уже проиграна. А сейчас надо промолчать, а то еще хуже будет.
— Уже иду! — крикнул он, поднялся с постели и принялся одеваться.
По старой военной привычке Фаррах проснулся рано и ни секунды не мог усидеть на месте. Радостное нетерпение теснило его душу. Ему уже доложили, что под утро царь впал в беспамятство, а значит, коронация должна состояться не сегодня завтра.
— Господин, Хранитель Знаний ожидает тебя.
Наконец-то. Как, однако, распустился народ! Не дело, когда государю приходится специально посылать за своими подданными. Скоро, совсем скоро придется заводить новые порядки.
— Добрый день, почтенный Арат Суф. Позволь заметить, что государственные дела не терпят промедления. Поэтому прошу тебя впредь не покидать дворец. — Фаррах выдержал маленькую паузу и добавил: — До коронации, разумеется.
Арат Суф стоял перед ним опустив плечи и уставившись в пол. Он очень старался не показать гнева и досады. «Наглец! Мальчишка! Безродный выскочка! Да как он смеет со мной так разговаривать!» Но даже гнев был какой-то вялый, потому что в глубине души Арат Суф знал правильный ответ на свои вопросы.
Смеет, потому что может. Он уже вошел в силу, почувствовал себя царем, и ему не нужны никакие советники и указчики, а тем более — покровители.
«Ну, или почти не нужны — ведь коронация пока не состоялась. Царь Хасилон еще жив. А потому Фаррах не может разделаться со мной прямо сейчас. Так что стоит промолчать и приглядеться, за эти часы или дни еще многое может перемениться».
— Я позвал тебя, почтенный Арат Суф…
Фаррах встал с кресла и принялся расхаживать взад-вперед, заложив руки за спину.
— Я позвал тебя для того, чтобы ты подготовил мою первую тронную речь. Это важно.
Он остановился на минуту, оттянул тесноватый ворот вышитой шелковой рубашки. Заметно было, что Фаррах привык к простой одежде и мучился в дворцовых нарядах.
— Я простой солдат и не умею говорить красиво.
Арат Суф пожал плечами:
— На свете нет ничего такого, чему нельзя было бы выучиться при должном прилежании и способностях.
Лицо Фарраха дернулось от глаза до уголка рта.
— Расскажи об этом в городском училище, Хранитель Знаний! — Он четко, язвительно отчеканил каждый слог. — Расскажи, и, может быть, дети тебе поверят. Не все, но некоторые.
— Так чего же ты хочешь?
Арат Суф сгорбился еще больше. Фаррах улыбнулся:
— Вот это уже деловой разговор. Ты, почтенный, занимаешься интригами дольше, чем я живу на свете. И если пока еще не было во дворце ни переворота, ни бунта черни, ты знаешь свое дело. Знаешь, чем живет народ, а уж что творится во дворце — и подавно. Твои шпионы недаром едят хлеб.
Арат Суф чуть приосанился и воспрянул духом. А ведь мальчишка-то не так уж глуп! Понимает, что ему не обойтись без совета и помощи опытного человека.
— И поэтому, — продолжал Фаррах, довольный произведенным эффектом, — ты напишешь для меня такую речь, что эти скоты зарыдают от восторга и пойдут за меня в огонь и воду. — Он мечтательно улыбнулся, устремив глаза куда-то вверх, потом вдруг опомнился и продолжил уже совсем другим, деловым тоном: — А это понадобится, когда начнется война.