Виктория Балашова – Не одинокие сто лет (страница 4)

Мы опять гулям под ручку. Но не по парку, а по набережной. Виден красивый Кремль. Люди останавливаются и застывают, глядя на него.

– Ничего, Паш, особенного. Не обращай внимания.

Вот как ему скажешь: «А когда мы поженимся?». Вот именно – и я о том. Девушки сами предложение не делают.

Он останавливается, поднимает мой подбородок, и получается я смотрю прямо ему в глаза.

– Как же на тебя, Нинка, не обращать внимания? Ты ж такая красивая, – смеется, а потом целует в губы.

Ох, что хорошо всегда делал Пашка, так это целовался. Прекрасно помню!

Некоторые девчонки жаловались, что кто-то из ребят слюнявится сильно, кто-то зубами противно клацал. А мой Пашка так целовался, что дух захватывало. И улетала я куда-то в облака. Даже голова иногда кружилась.

В этом плане ничего не изменилось. А другого плана у нас раньше и не было.

Так воскресенье и закончилось – поцелуями, картошкой и постельными делами.

Выяснилось заодно, что на фронте Пашке платили, как и всем воевавшим. А почему вернулся гол как сокол? Так он все с вкладной книжки переводил родителям.

– Чего-то я, Нинка, не подумал откладывать. Матери отправлял, – говорит он мне, стоя у окошка, куда дым от папиросы направляет.

– Ничего, Паш, справимся. Ты правильно делал.

Сама считаю про себя остатки зарплаты. А чего их считать? Ничего в общем-то не осталось после моего захода за тортиком и шампанским. Протянуть надо на баб Шуриной картошке, да карточки в начале августа уже можно отоварить.

– Но я, Нин, посылку из Германии отправил. Надо будет на почте справиться. С трофеями. Особо брать ничего не стал. Хотя некоторые товарищи столько домой тащили! Но наш особист говорил: «Не марайте рук об это немецкое барахло!» При мне одного за мародерство расстреляли. Так что я совершенно официально отрез ткани упаковал и на этом закончил.

– Отлично, Паш! Как раз уюту наведем. Шторки, скатерку…

– Тебе и на платье, Нин, хватит. Там цвет красивый. Прям тебе очень подойдет!

Чуток обидно, что Пашка не думал мне денег отправить. А с другой стороны, я чего – его просила? Нет. Зато вон на платье отрез придет. Какого цвета интересно? На свадебное подойдет?

***

В понедельник вечером я возвращаюсь с работы. Устаю сильнее, потому что с Пашкой засыпаю позже. Но это ж счастье – ничего, попривыкну.

Во дворе меня усаживают ужинать.

– Пашка, докладай! – велит дядя Федя, очищая картошку от «мундира». – К нему, Нинка, сегодня человек приходил.

– Чего за человек?

– Зовут, Нин, в милицию работать. Там кадров не хватает. Фронтовики в самый раз годятся, хоть и без нужного опыта.

– Милиция – это хорошо, – киваю, но вижу, что Пашка, скорее всего, со мной не согласен. Добавляю: – Наверное.

– А што? – встревает баба Шура. – У них паек больше. И жарплата. Война закончилась, и ловить шкоро будет некого. Все ворье переведется. И будет у тебя, Пашка, не работа, а рай!

– Эх, баб Шур, святой вы человек, – смеется Пашка. – Ворья всегда хватает. Но не мое это дело. Вот вообще не мое. На войне ведь как? Вот он немец. Враг. И разбираться, виноват он или нет, не нужно. Все понятно. А здесь как? Вот они все, – Пашка обводит рукой двор, – наши люди. Поди разбери, кто закон преступил. Гляньте только на своего Леонида… Михайловича. По мне так жулик жуликом. С чего я это взял? Ни с чего. Морда мне его не нравится и все!

Мы смеемся. На самом деле, не знаю, кому б морда нашего хозяйственника понравилась бы.

– Так что, из меня нормальный милицейский не получится, – заключает Пашка.

– Не нравится, Паш, так не надо, – поддерживаю я его.

И тут, появляется Леонид. Накликали!

Верка как раз спускается во двор.

– Садись, Вер, – зовет баба Шура. – Только есть начали.

– А я вовремя! Несмотря на замечания нашего героя, я принес к столу. Негоже с пустыми руками приходить, – Леонид выгружает из портфеля банки и ломоть черного хлеба. – И вот, Вер, для Оленьки леденец.

Пашка морщится, но молчит.

– Ну что, герой, с планами определился?

– Не дергайте его, Леонид, – влезаю я. – Человек только с фронта вернулся.

– Я не дергаю. Но совсем недавно новое постановление вышло. Герой, ты ведь учился до войны?

– Учился, – огрызается Пашка. – Третий курс закончил и даже успел сессию сдать.

– Во-о-т! – тянет Леонид. – Где учился?

– На оператора. Кино снимать хотел. Мечта такая глупая, – Пашка вздыхает.

– Почему, Паш, глупая! У тебя здорово получалось! Я помню!

– Да, я даже на фронте снимал. Просили для истории. – улыбается Пашка.

– Идти на оператора доучиваться считаю нецелесообразным, – Леонид уверенными движениями открывает банки.

– Почему это? – мне отчаянно хочется защитить Пашкину мечту.

– Потому это, Нина. Кому особо сейчас нужны операторы? Я бы советовал нашему герою идти в пищевой. Я там и похлопотать могу. Четыре года, и профессия в кармане. Льготы по новому постановлению дают Павлу возможность поступить без экзаменов. Не исключено, сразу на второй курс. Я похлопочу.

– А чего это вы, Леонид Михайлович, так хлопочете? – Пашка щурит глаза и внимательно смотрит на Веркиного ухажера. – Что это я вам стал, как родной?

– Ты пойми, герой, вроде рук не хватает, а вроде и нормальной работы не найти. Пойдешь в пищевой, считай, обеспечен. Я в кино несилен. Там связей нет. Ты представь, пошел ты учиться. А жить на что? На Нинкины? Со всем, Ниночка, уважением, но получаешь ты копейки.

– Я и не спорю. Чертежники, хоть глаза и ломают, но получают мало, признаю. Тем более, я без высшего. С другой стороны, кальку положила на чертеж и копирую. Особо и платить не за что.

Пашка обхватывает меня за плечи.

– Вы, Леонид Михайлович, особо в наши дела не лезьте. Не собираюсь я у Нинки на шее сидеть. Если пойду учиться, то и работать тоже. Неужели вы думаете, мы на ее зарплату жить будем? Я и до войны подрабатывал.

– Не кипятись, герой, – Леонид вздыхает. – Связи решают все. Я к чему? Пойдешь в пищевой, я устрою по этой же линии на работу. У нас тоже нехватка кадров, хоть мы и не милиция, упаси господи!

– А што, Ленька-то прав! – неожиданно встает на его сторону баба Шура. – Если пищевой, то всегда при еде! А ентим, оператором, при чем?

– При кино, баб Шур, – смеется Верка. – Я тоже думаю, что с фильмов особо не поешь. Если только кинопленки.

После ужина мы с Пашкой поднимаемся на чердак.

Он садится у окошка и дымит туда, дымит. Одну за другой.

– Паш, да не бери ты в голову, – я глажу его по руке. – Ты хотел продолжать на оператора?

– Да не знаю я, чего хотел!

Я вздрагиваю.

– Прости, Нин. Не хотел кричать. Пойми, четыре года не до того было. Не до мыслей об учебе. Да и вернувшись, не планировал я учиться. Куда мне – двадцать пятый год скоро пойдет. Какая тут учеба… Но Леонид ваш как спросил, так я и вспомнил. Мечту свою вспомнил. Как на студии практику проходили… Кино завораживает. Это какой-то другой мир.

– Паш, так иди туда. Справимся! А подрабатывать можно, не только учась в пищевом.

Пашка тушит папироску. Поднимает меня вместе с табуреткой и сажает совсем-совсем близко к себе.

Обнимает. Крепко.

– Нинка, ты золото. Знаешь об этом? Но я в данном случае согласен с хозяйственником. На то он и главный по хозяйству, что в этом соображает. Настрадалась ты. Наработалась. Пора чуть груз с твоих плеч снять. Облегчить жизнь. В кино, действительно, особо не заработаешь. Не продвинешься по службе. Вон у нас был преподаватель по операторскому мастерству. Он что так оператор, что эдак. Сейчас жизнь мирная пойдет, надо думать наперед.

Ой, надо думать наперед, ой надо! Я все про свое – про свадьбу. А он про нее молчок. Не специально, я ж понимаю. Думает про более глобальное.

А я по-бабски, про местечковое, мелкое, которое надо изживать. Не, не в плане изживать регистрацию брака – тут и товарищ Сталин про крепкие семьи говорит. В плане неуместности к данному моменту…