Виктория Аппель – Бабка нашептала (страница 2)

Он встряхнулся, списав всё на усталость и впечатлительность после слов того мужика. Взял рюкзак и зашагал по пыльной колее к деревне.

С первых же шагов его не покидало ощущение, что за ним наблюдают. Не просто смотрят из-за занавесок, а изучают. Впиваются в спину взглядами. Он обернулся. Никого. Только лес стоял стеной, непроницаемый и безмолвный. Но чувство не проходило. Оно усиливалось.

Он дошёл до первого приличного дома – того самого, с резными наличниками. На воротах, сделанных из неструганых жердей, висел странный предмет: пучок засохшей травы, в который были воткнуты птичье перо и обломок ржавого серпа. Выглядело это нарочито, как оберег. Семён на секунду задержал на нём взгляд, снова почувствовав тот холодок не по себе, и толкнул калитку.

Скрип был таким громким и пронзительным в общей тишине, что Семён вздрогнул. Во дворе никого не было. Только покосившийся сарай и старый колодец с воротом.

– Кого надо? – раздался из-за угла избы хриплый голос.

Из-за угла вышел мужчина. Лет пятидесяти, в засаленной фуфайке, с обветренным, одутловатым лицом, на котором застыло выражение хронической усталости и подозрительности. Он вытирал руки о тряпку, медленно приближаясь.

– Здравствуйте, – начал Семён, стараясь говорить максимально дружелюбно. – Меня зовут Семён, я из университета. Из Москвы. Я ищу Матрёну Зимаревну. Мне сказали, что она здесь живёт.

Мужчина остановился в трёх шагах, вглядываясь в него. Его глаза были маленькими, заплывшими, но пронзительно-острыми. – Учёный, значит, – произнёс он без всякой интонации, констатируя факт. – Смотрю, не местный. С автобуса?

– Да. – И зачем тебе наша Матрёна Зимаревна? – Я лингвист. Записываю старые диалекты, сказания. Мне сказали, она многое помнит.

Мужчина молча пожевал губами, разглядывая Семёна с ног до головы. – Многое, – наконец, повторил он. – Оно, конечно, многое. Только нужно ли оно тебе, городской? – Он не ждал ответа. – Я здешний староста. Зовут Степан. Следуй за мной.

Он повернулся и пошёл к дому, не проверяя, идёт ли Семён. Тот поспешил за ним.

В избе пахло тёплым хлебом, печным дымом и чем-то кисловатым —может быть квашеная капуста. Было чисто, но бедно. По стенам – выцветшие фотографии в рамках, на одной из которых был запечатлён сурового вида мужчина с окладистой бородой, смотревший прямо в объектив с немым укором.

– Садись, – бросил Степан, указывая на лавку у стола. – Так и быть, переночуешь тут. Места много. Только правила здешние соблюдай.

– Какие правила? – спросил Семён, снимая рюкзак.

Степан достал из печи чугунок с щами, поставил на стол и тяжко опустился на лавку напротив. – Правила простые. После заката – не свисти. В доме – тем более. Нельзя свистом беду накликать. На ночь на стол – хлеб да соль. Для… гостей. В лес без нужды не ходи. А если пошёл – не ори, не зови никого по имени. И с дороги ничего не подбирай. Ни монет, ни платков, ничего. Всё это – плата. Или приманка.

Он говорил ровно, будто перечислял правила противопожарной безопасности. Семён слушал, и по его спине снова пополз тот самый холодок. Это были не бытовые суеверия. Это была инструкция по выживанию.

– Плата? За что? – не удержался он.

Степан поднял на него свой тяжёлый взгляд. – За спокойствие. Наше и твоё. – Он налил щей в миску и подвинул её по столу ближе к Семёну. – Ешь. А завтра к Бабке сходишь. Она тебя ждёт.

– Ждёт? – удивился Семён. – Но я же не предупреждал…

– Она всегда ждёт, – Степан хлебнул щей из своей миски. – Особенно таких, как ты. Любопытных.

Он произнёс это беззлобно, даже с оттенком какой-то странной жалости. Семён больше не расспрашивал. Он ел безвкусные, пересоленные щи, а в ушах у него стояли слова мужика из автобуса: «Бабка нашептала тебе дорогу».

После ужина Степан показал ему место для ночлега – узкую кровать за ситцевой занавеской в сенях. Сам улёгся на широкой печи.

Семён долго не мог уснуть. В доме было тихо, только поскрипывали половицы и изредка потрескивала остывающая печь. Он ворочался, глядя в потолок, где гуляли тени от лунного света, пробивавшегося в окно.

И тогда он услышал это.

Сначала – тихий шорох за стеной, со стороны улицы. Потом – скрип. Точнее, это был не скрип, а звук, похожий на то, как проводят влажной тряпкой по стеклу. Медленно, с нажимом.

Ш-ш-ш-ш…

Семён замер, затаив дыхание. Звук повторился. Ближе. Прямо за окном его комнаты.

Он медленно, боясь выдать себя малейшим шорохом, приподнялся на локте и бросил взгляд в сторону окна.

На тусклом стекле, в лунном свете, был чётко виден длинный, влажный, вертикальный след. Словно кто-то тощий и мокрый провёл по стеклу пальцем.

Сердце Семёна ушло в пятки. Он не дышал, вжимаясь в кровать.

Звук повторился. Снова. Ш-ш-ш-ш… Теперь с другой стороны окна. И след появился параллельно первому.

Он видел, как по стеклу снаружи медленно стекают капли мутной жидкости.

В доме было тихо. Степан на печи не шевелился и не подавал признаков, что слышит что-то.

Семён не знал, сколько прошло времени. Минута? Десять? Звук прекратился так же внезапно, как и начался. Он не слышал шагов, не слышал, чтобы кто-то ушёл.

Он лежал, не в силах пошевелиться, уставившись в потолок. Только под утро, когда в окно пробились первые лучи солнца, он рискнул снова взглянуть на стекло.

Следы были на месте. Два длинных, высыхающих, мутных пятна.

Он вспомнил слова старосты: «На ночь на стол – хлеб да соль. Для гостей».

И впервые за долгое время Семён, человек науки, абсолютный рационалист, подумал, что, возможно, он ввязался во что-то, что ему совершенно не нужно. И что «гости» уже здесь. И они знают о его присутствии.

Солнечный луч, жёлтый и пыльный, пробился сквозь запылённое стекло, упёршись Семёну прямо в лицо. Он открыл глаза с ощущением, что не спал вовсе, а провёл ночь на грани кошмара и яви. Первое, что он увидел, – те самые два высохших, мутных следа на стекле. Они были реальны.

Он вскочил с кровати, сердце всё ещё колотилось где-то в горле. В главной комнате было пусто. Пахло дымом и остывшей золой – Степан уже растопил печь и куда-то ушёл. На столе стоял глиняный кувшин с молоком и ломоть чёрного хлеба.

Семён подошёл к окну, разглядывая следы. Они были длинными, почти во всё стекло, и шли не от края, а из ниоткуда, будто кто-то действительно провёл двумя пальцами сверху вниз. Он ткнул в стекло – сухое, шершавое. Никакой слизи. Только пыль и эти странные разводы.

Рационализаторский ум тут же принялся лихорадочно искать объяснения: крупная птица, ветка, капля дождя, скатившаяся по засохшей грязи… Но ночной звук, тот самый, влажный и настойчивый, не вписывался ни в одну из этих теорий. Это был звук сознательного движения.

Он умылся ледяной водой из ковша у печи, резко, пытаясь смыть оцепенение. Позавтракал, почти не чувствуя вкуса. Нужно было действовать. Найти Бабку. Его миссия, его научный азарт – всё это должно было вернуться и заглушить первобытный страх.

Он вышел на улицу. Деревня при свете дня выглядела менее зловеще, но ненамного. Та же гнетущая тишина, та же заброшенность. Из трубы одной из дальних изб шёл дымок. Где-то кудахтала курица – единственный признак привычной деревенской жизни.

Степана он нашёл у сарая, тот смазывал дегтем упряжь, брошенную на забор. – Спасибо за ночлег, – начал Семён. – Скажите, а где мне найти Матрёну Зимаревну?

Староста не поднял головы, продолжая втирать чёрную, липкую массу в кожу. – Изба её – крайняя. Та, что к лесу стоит. Одна-одинёшенька. Ни с кем не водится. – Он наконец посмотрел на Семёна, и в его глазах снова мелькнуло что-то похожее на жалость. – Сходи, коли охота смертная. Только помни, что вчера сказывал. И ещё… не бери от неё угощенья. Ни крошки, ни глотка.

– Почему? – спросил Семён, чувствуя, как по спине снова пробегают мурашки.

– Плата, – коротко бросил Степан и снова уткнулся в работу, ясно давая понять, что разговор окончен.

Семён побрёл по единственной улице к окраине. Избы становились всё более обветшалыми, некоторые были наглухо заколочены. Последняя, та самая, «к лесу стоящая», и правда была одна. Небольшая, почерневшая от времени, она казалась частью леса, его предвестником. Крыша поросла мхом, наличники почернели и потрескались, но странное дело – стекла в окнах были чистыми, словно их только что вымыли. Из трубы поднималась тонкая струйка белого дыма.

Сердце Семёна забилось чаще. Он поправил рюкзак, проверил, на месте ли диктофон, и сделал последние шаги к низкой, покосившейся калитке. На ней висел тот же странный оберег, что и у Степана – пучок травы с пером, но здесь к нему была привязана ещё и засушенная летучая мышь, сложившая свои кожистые крылья.

Он толкнул калитку. Скрипа не было. Она открылась бесшумно, будто её только что смазали.

Двор был маленьким, ухоженным до абсурда в этом месте забвения. Ни соринки, ни травинки. Земля была утоптана и посыпана жёлтым песком. Посреди двора стояла старая скамья, а на ней сидела она.

Матрёна Зимаревна.

Семён ожидал увидеть дряхлую, сгорбленную старушку. Перед ним сидела женщина неопределённого возраста – то ли семьдесят, то ли девяносто. Её лицо было изрезано глубокими, как овраги, морщинами, но кожа натянута на скулах и лбу, будто на барабане. Она была худа, почти аскетична, одета в тёмное, простое платье. Но поражали глаза. Не мутные и выцветшие, а яркие, пронзительно-светлые, почти белесые. Они смотрели на Семёна с таким всеведением, будто он был открытой книгой, которую она уже давно прочла.